📖 Глава 2. Тень сомнения

Спустя два рассвета Сарафина вернулась с охоты раньше остальных. Над саванной ещё стояла дневная жара. В неподвижном воздухе пахло пылью и прогретой корой; под редкими акациями лежали короткие густые тени. У подножия Скалы Рамзес что-то объяснял Кову и Айзеку, время от времени проводя лапой по земле. Перед ним уже сложился нехитрый рисунок из линий и углублений.

Львица остановилась неподалёку, дожидаясь паузы.

— Рамми… Можно тебя на несколько слов?

Он поднял голову. По тому, как она держалась, сразу понял: обычным разговором дело не ограничится.

— Продолжим позже, — сказал наставник внукам и поднялся навстречу супруге.

Они отошли за выступ скалы, где шум чужих голосов становился тише.

— Что случилось, любимая?

Сарафина некоторое время смотрела на равнину, словно выбирала среди возможных начал самое безобидное.

— Ты ничего не замечал в последнее время между Тришей и Белым Штормом?

Рамзес удивлённо нахмурился.

— А что я должен был заметить?

— По Скале ходят разговоры.

— Какие?

Она вздохнула.

— Будто они встречаются.

— Триша приходит за детьми. Джитузури провожает её обратно. Они давно знакомы, им есть о чём поговорить.

— Я не об этом.

Сарафина приблизилась и понизила голос:

— Говорят, они стали любовниками.

Рамзес резко повернул к ней голову.

— Кто такое сказал?

— Тише. Леда где-то поблизости.

Он посмотрел в сторону тропы. Только теперь заметил, как крепко супруга прижимает уши и насколько напряжены её плечи.

— Ты сама этому веришь?

— Не хочу.

— Я спросил не об этом.

Львица опустила глаза.

— Не знаю, Рамми. Сначала не придала значения. Но сегодня услышала уже от других. Причём так, словно всем давно всё известно.

Рамзес медленно выдохнул.

— Расскажи по порядку.

Сарафина пересказала то, что обсуждали охотницы: вечерние возвращения со школьной площадки, детей, убегавших вперёд, остановки возле Скалы. Потом помедлила.

— А позавчера их будто бы видели обнимающимися. И слышали признание в любви.

— Кто видел?

— Пока не выяснила.

— Значит, начнём с этого.

В его голосе появилась привычная твёрдость Учителя.

— Одно дело — свидетель. Другое — десять львиц, повторяющих чужой рассказ. От количества пересказов он правдивее не становится.

— Понимаю.

Она помолчала, затем добавила:

— Но есть ещё кое-что. Помнишь, несколько рассветов назад Леда искала тебя?

— Да.

— Ты уже ушёл на занятия, и мы поговорили вдвоём. Её тревожило, что Джиту отдалился. Стал задумчивым, плохо спит, будто мыслями всё время находится далеко от неё.

Рамзес перестал смотреть на равнину.

— Что ты ответила?

— Что после долгого одиночества трудно привыкнуть к совместной жизни. Посоветовала не торопить его, но и не прятать собственную тревогу. Я искренне так думала.

Она подняла на мужа обеспокоенные глаза.

— А теперь боюсь, что успокоила её тогда, когда следовало насторожиться.

Рамзес долго молчал. За прошедшие луны он успел узнать Джитузури достаточно хорошо, чтобы поверить в его стремление держать слово. Однако честность не делала никого неуязвимым перед чувствами. Сам старый лев слишком дорого заплатил за эту истину, чтобы теперь отмахнуться от неё.

И всё-таки между влечением, ошибкой и сознательным предательством лежала разница, которую нельзя было стирать пересудами.

— Пока не передавай Леде чужих выводов, — наконец произнёс он. — Сначала нужно понять, что произошло. Иначе мы сами принесём ей ложь, от которой пытаемся уберечь.

Сарафина кивнула.

— Постарайся найти того, кто действительно был рядом, — продолжил Рамзес. — Не того, кому кто-то рассказал. А я поговорю с Белым Штормом.

Он снова взглянул на Скалу.

— И лучше не откладывать.

Но именно этого им и не удалось избежать. До заката Сарафина слышала лишь новые ссылки на чужие слова, а Джитузури после занятий ушёл к своей пещере. Рамзес решил застать его следующим утром, однако, придя к школе, узнал, что тот отправился к Мхазиги и вернётся позже.

К этому времени слухи уже добрались до Леды.

Сначала она заметила взгляды. Стоило приблизиться к отдыхающим львицам, как разговор обрывался. Одна принималась усиленно вылизывать лапу, другая отворачивалась, третья улыбалась с такой осторожной жалостью, что хотелось немедленно уйти.

Леда пыталась убедить себя, что всё это ей мерещится после бессонных ночей. Но за день подобное повторилось слишком много раз. После охоты она не пошла домой. Заметив нескольких знакомых в тени кустарника, обогнула заросли и остановилась по другую сторону густых ветвей.

— Жалко мне её, — донёсся негромкий голос. — Любит его по-настоящему, а он…

— Надо было раньше смотреть, с кем связывается.

— Ты так говоришь, будто она могла знать.

— А чего ждать от чужака? Пришёл, устроился под защитой Симбы, дочь Рамзеса полюбила… Теперь можно и по сторонам поглядывать.

Леда перестала дышать.

— Да ещё с Тришей, — заметила другая. — С вдовой Шторма.

— Хазира сама видела. Детей вперёд отправляют, а потом остаются возле Скалы. Разговаривают, обнимаются…

— Может, утешал?

— Конечно. А после, наверное, урок Дария ей пересказывал.

Послышался короткий смех.

— Всё равно Леду жаль. Молодая, красивая, охотница хорошая…

— Только счастья и это не обещает.

Львица стояла неподвижно, чувствуя, как под шерстью медленно холодеет кожа. Хазира видела. Они обнимались.

Остальные знали.

Все эти рассветы, пока она возвращалась с охоты, поправляла подстилку в новой пещере, прислушивалась к шагам любимого, вокруг уже шептались. Жалели её. Может быть, смеялись сразу после того, как она отворачивалась.

В памяти с болезненной ясностью возникли вопросы Джитузури о Трише, Лизе и Шторме. Его заминки. Отведённый взгляд. Слова, которые он так и не сумел объяснить. Теперь чужие голоса дали всему готовое объяснение.

Леда не заметила, как вышла из-за кустов. Только обнаружив себя на тропе к школе, поняла, куда идёт.

Сабра и Киншаса уже бежали к Скале. Позади, как прежде, неторопливо шли двое взрослых. Леда остановилась среди высокой травы. На этот раз ей казалось мучительным всё: близость их плеч, размеренный шаг, спокойствие, с которым Триша повернулась к спутнику.

— Я рад, что тебе немного легче, — услышала она.

Львица печально усмехнулась.

— Странно говорить о любви так, словно это болезнь.

— Я говорил о боли.

— Знаю.

Триша опустила голову, потом добавила:

— Спасибо тебе, Джиту. За тот разговор…

Леда вышла на тропу прежде, чем прозвучало продолжение.

— Значит, вот как.

Оба резко обернулись. Белый лев первым сделал шаг навстречу.

— Леда? Что случилось?

Она посмотрела на него так, что он остановился.

— Ты ещё спрашиваешь?

Её взгляд метнулся к Трише.

— Хорошо устроились. Даже скрываться уже не нужно.

— Подожди, — начал Джитузури.

— Нет. Теперь ты подождёшь.

Голос дрожал, и от этого собственная беспомощность злила её ещё сильнее.

— Вся Скала знает о ваших прогулках. О разговорах. Об объятиях. Все знают, кроме меня. Я, оказывается, последняя должна была догадаться.

Триша побледнела.

— Кто тебе это рассказал?

— Какая разница?

— Большая, — ответил Белый Шторм. — Если тебе сказали, что у нас тайная связь, это неправда.

— Неправда?

Леда горько усмехнулась.

— Вы сейчас здесь были вместе?

— Да.

— Говорили о любви?

Он помедлил, пытаясь найти начало объяснения, которое не ранило бы ещё сильнее. Она приняла эту паузу за признание.

— Вот и всё.

— Нет, не всё, — вмешалась Триша. — Мы действительно говорили об этом. Я призналась ему в своих чувствах.

Леда застыла. Белый лев прикрыл глаза.

— Триша…

— Она должна знать, Джиту.

Львица с усилием вдохнула.

— Я сказала, что люблю его. А он ответил, что выбрал тебя. И не оставит.

Леда переводила взгляд с одного на другую.

— Вы заранее договорились, что скажете?

— Нет, — произнёс Джитузури. — Это было несколько закатов назад.

— Несколько…

Она не договорила. Значит, после того объяснения он возвращался домой. Ложился рядом. Позволял ей касаться его гривы, спрашивать о занятиях, радоваться снятой повязке.

И молчал.

— Я должен был рассказать тебе раньше, — продолжил он. — Пытался подобрать слова. Потом откладывал. Думал, сначала пойму, что происходит со мной…

— С тобой?

Он увидел, как изменилось её лицо, и уже не мог отступить в прежнюю недоговорённость.

— Мне стало хорошо рядом с Тришей. Я начал ждать наших разговоров. И испугался, что это перестаёт быть просто дружбой.

У Леды дрогнули лапы.

— Значит, всё-таки…

— Я не стал продолжать. Сказал ей, что люблю тебя. Это решение не изменилось.

Она слышала слова, но не могла удержать их смысл. Всё заслоняла одна мысль: пока она безоговорочно отдавала ему своё сердце, он раздумывал, не принадлежит ли его собственное кому-то ещё.

— И ты решил, что мне незачем знать?

— Я ошибся, когда промолчал.

— Ошибся…

Слёзы выступили так внезапно, что она сердито мотнула головой.

— Не делай из меня дурочку, Джиту. Пожалуйста. Хотя бы теперь.

Он приблизился на полшага.

— Посмотри на меня. Между нами не было того, о чём тебе наговорили. Я не изменял тебе.

Леда отступила. В этом движении было столько недоверия, что у него перехватило дыхание. Ещё совсем недавно она сама искала его близости. Прижималась к раненому боку, не боясь чужого осуждения. Говорила, что останется рядом при любой судьбе. Теперь смотрела так, словно каждое его слово могло оказаться новой хитростью.

— А ты… — Леда повернулась к Трише. — Ты просто решила найти себе другого сильного льва?

— Не говори так.

— Почему? Разве не удобно? Дети уже любят его, в школу ходят. Осталось только занять моё место.

Триша отшатнулась.

— Я ничего у тебя не отнимала.

— Да тебе всё равно, кто будет рядом! Пусть даже убийца собственного мужа…

Для Джитузури саванна исчезла.

Он слышал это слово много раз. От Кову, от Айзека, от незнакомых львиц, которые отводили детей при его приближении. Со временем научился стоять неподвижно, пока оно звучало, и не показывать, насколько глубоко входило.

Но Леда была той, рядом с кем ему больше не требовалось терпеть. Он поверил, что в её глазах может быть кем-то ещё.

На мгновение перед ним вновь оказалась окровавленная шерсть Шторма. Тяжёлая голова, которую он пытался поддержать. Угасающее дыхание. Собственная беспомощность — страшнее любого поражения на арене. И поверх всего этого прозвучал голос любимой.

Убийца.

Он смотрел на неё, ожидая, что она остановится. Вздрогнет от сказанного. Посмотрит ему в глаза и возьмёт хотя бы это слово назад.

— Замолчи, — выдохнул он.

Леда, ослеплённая обидой, почти не заметила перемены.

— Или именно поэтому он тебе и понравился? Чем больше крови…

Короткое движение левой лапой сбило львицу с ног. Она упала на бок, скользнула по пыльной земле и замерла.

Триша вскрикнула.

Несколько мгновений Белый Шторм не двигался. Его поднятая лапа осталась в воздухе, словно он ещё не понял, что сделал.

Потом увидел Леду. Она медленно села, коснулась щеки и посмотрела на него. В её глазах к прежней боли прибавилось то, чего он никогда не хотел там увидеть.

Страх.

Он опустил лапу. Только что он сам заставил её бояться. Должен был подойти, попросить прощения, убедиться, что не ранил. Но стыд оказался таким острым, что почти сразу смешался с яростью. На себя. На её слова. На собственную веру в то, что всё наконец может быть иначе.

Триша встала между ними.

— Джиту, отойди.

Он слышал её будто издалека.

— Значит… ты и правда всё это время видела во мне убийцу?

Леда поднялась. Пыль прилипла к влажной шерсти на щеке.

— Ты ударил меня.

Её голос был тихим. Эти слова должны были остановить его. Вместо этого внутри что-то сжалось ещё сильнее. Да. Ударил. Выходит, рядом с ним действительно нельзя быть в безопасности.

— Зачем тогда ты пришла ко мне? — хрипло спросил он. — Зачем стала жить с тем, кто убил твоего брата?

— Потому что любила тебя!

— И поэтому поверила им?

— Ты сам признался! Ты скрывал от меня…

— Я признался в том, чего испугался и чему не позволил случиться!

Последние слова сорвались почти рыком.

Триша резко повернулась к нему.

— Тише. Вы оба сейчас…

— Я тебе больше не верю, — произнесла Леда.

Джитузури замолчал. Всё, что ещё пыталось в нём сопротивляться, внезапно ослабло.

Он смотрел на ту, ради которой совсем недавно впервые захотел беречь собственную жизнь, и не узнавал её. Не потому, что она стала другой, — потому, что теперь не мог увидеть ничего, кроме отступившего взгляда и услышанного слова.

Ему казалось: она отдала его обратно всем тем, от кого прежде заслоняла. Это ощущение было так невыносимо, что он ухватился за объяснение, способное превратить боль в гнев.

— Ты никогда меня не любила.

Леда вздрогнула.

— Не смей.

— Тебе нравилось спасать меня? — спросил он. — Нравилось быть той, которая простила чужака, когда остальные не смогли? Поверила в него, взяла за лапу, показала всем, как ошибались?

— Замолчи…

Теперь уже она произнесла это слово почти беззвучно. Но Джитузури продолжал. Он видел, как ей больно, и какая-то озлобленная часть его хотела, чтобы она наконец почувствовала хотя бы долю того, что разрывало его самого.

— А стоило услышать чужой рассказ — и за всем прощением снова нашлось прежнее слово. Убийца. Оно ведь никуда не исчезало, да? Ты просто научилась не произносить его вслух.

— Джиту! — Триша шагнула к нему. — Это неправда. Ты знаешь, что неправда.

Он отвернулся от неё. Слишком хорошо помнил, как Леда ждала возле его подстилки. Как касалась перевязанной лапы. Как смеялась в новой пещере. Эти воспоминания мешали ненавидеть, а сейчас ему хотелось именно этого: вытеснить невыносимую нежность чем-нибудь более простым.

— Я верил тебе, — сказал он. — Даже тогда, когда не мог поверить самому себе.

Львица плакала, уже не пытаясь скрыть слёз.

— А я верила, что ты никогда не сделаешь мне больно.

Его взгляд невольно опустился на её щёку. Ярость начала уходить. Под ней не оказалось ни облегчения, ни прежней любви, к которой можно было вернуться без страха. Только стыд.

И знакомая мысль: зря он позволил себе приблизиться. Зря принял заботу, дом, надежду. Всё это не предназначалось для него. Он лишь ненадолго убедил окружающих в обратном.

— Значит, мы оба ошиблись, — произнёс Джитузури.

Голос вдруг стал пугающе ровным. Триша насторожилась сильнее, чем во время его крика.

— Не решай сейчас.

Он словно не услышал.

— Прощай, Леда.

Белый лев развернулся и пошёл по тропе.

Львица стояла, дрожа всем телом. Несколько мгновений смотрела ему вслед, будто всё ещё ждала, что он остановится. Потом резко повернулась к Трише.

— Что же ты стоишь? Догоняй. Теперь я вам не мешаю.

— Леда…

Но та уже бросилась прочь.

Триша осталась одна возле примятой травы. В нескольких шагах ещё лежал след падения; ветер понемногу заносил его пылью.

Она посмотрела туда, где исчез Джитузури, потом — в сторону Скалы.

— Кто же всё это начал?.. — прошептала она.

И впервые испугалась не только сделанного чужими словами, но и того, к чему они ещё могли привести.

Белый Шторм шёл, почти не различая дороги. Камни попадались под лапы неожиданно. Повреждённая конечность начинала ныть, но он перестал выбирать более ровные места. Физическая боль была понятной; ей не требовалось искать объяснений.

В голове продолжал звучать голос Леды.

«Я тебе больше не верю».

Он повторял эти слова снова и снова, отделяя их от всего, что произошло прежде. От собственного молчания. От признания, которого она не ждала. От поднятой лапы.

Пока мог думать только о её неверии, ещё удавалось злиться. Но стоило вспомнить, как она коснулась щеки, и злость оборачивалась против него.

Он ударил любимую. Не противника. Не того, кто пришёл убить. Ту, которая совсем недавно засыпала у него под боком.

Джитузури остановился посреди тропы и долго смотрел на собственную левую лапу. Потом отвёл глаза.

«Она права. Рядом со мной всем больно».

Мысль пришла с той страшной лёгкостью, с какой когда-то возвращались рассуждения о наказании. Тогда он тоже находил для них достойные слова: долг, верность обещанию, нежелание отвечать сыновьям Шторма ударом на удар.

А под ними скрывалось другое. Усталость от необходимости оставаться живым.

Леда на время заставила забыть, как легко можно перестать заботиться о себе. Дети возвращали к каждому новому рассвету. Дарий говорил о будущих занятиях так, будто впереди действительно было много сезонов.

Он поверил.

Теперь от этой веры хотелось избавиться поскорее, пока она снова не заставила искать прощения и ждать ответа.

«Когда любят — верят».

Прежде эта мысль казалась ему истиной. Сейчас он цеплялся за неё, потому что она позволяла объявить всё случившееся обманом и не замечать, насколько сложнее была чужая боль.

Если Леда не любила, значит, он ничего не потерял. Если всё было ошибкой, значит, уход не станет бегством. Но стоило представить пустую подстилку в их пещере, как дыхание снова обрывалось.

Вспомнилась Кэй, оставшаяся в другом мире. Её слова об идеале, которого она искала и не нашла в нём. Неужели здесь он тоже оказался лишь временным ответом на чужую мечту?

Джитузури стиснул зубы.

Лучше сейчас, убеждал он себя. Пока нет детей. Пока Леда ещё может забыть несколько счастливых ночей и построить другую жизнь. Он старательно представлял её будущее без себя. Своего не представлял вовсе.

Только когда тропа вывела к повороту на школу, вспомнил Сабру и Киншасу. Остановился. Они не виноваты. Ещё не закончили учиться. Всё ещё ждали его на площадке, спорили, кто первым покажет новый приём, задавали вопросы и верили ответам.

Обещание оставалось в силе. Эта мысль удержала его — так же, как удерживала прежде. Он доведёт занятия до конца. Исполнит то, ради чего пока нужен. А потом уйдёт.

Не стал думать куда. Не спросил себя, кто встретит его за границей и чем обернётся одиночество для ещё не восстановившегося тела.

Впервые за долгое время отсутствие ответа не испугало.

Леда спряталась в пещере Дария, где теперь жила Мбембе. Добравшись до дальней ниши, свернулась на прохладной земле и закрыла морду лапами. Снаружи доносились обычные вечерние звуки, но они казались чужими, словно принадлежали жизни, в которую она больше не могла вернуться.

Как он мог?

Она встала на его сторону, когда это означало пойти против собственных племянников. Ждала, пока утихнет боль. Боялась каждого его ухода, потому что не знала, вернётся ли он живым. Никогда не мечтала о красивой истории. Хотела, чтобы он проснулся рядом. Чтобы однажды перестал вздрагивать от доброго прикосновения. Чтобы улыбался чаще. Чтобы позволил себе радоваться без оглядки на тех, кого уже не вернуть.

Она представляла их детей. Иногда, засыпая, перебирала имена и тут же смущалась, словно Джитузури мог услышать её мысли. Теперь он сказал, что всё это было игрой.

Леда глубже спрятала лицо.

От обвинения в притворстве болело почти так же, как от услышанного на тропе признания. Он словно перечеркнул всё, что она отдала ему добровольно, без надежды получить что-нибудь взамен, кроме его любви.

Разве она просила слишком много?

Она ведь сразу сказала, что не сможет делить его с другой. И он запомнил.

Потому и спрашивал о Шторме?

Львица зажмурилась. В памяти опять возникли Триша, Сабра и Киншаса — почти готовая семья, рядом с которой ему уже находилось место.

«Ты сам показал ему этот путь, братишка…»

Она знала, что несправедлива даже к памяти Шторма. Но ревность находила объяснение всему, превращая обычные школьные вечера в давно продуманное сближение.

Ей казалось, что её постепенно вытесняли, пока она ещё радовалась своему новому дому. Хуже всего были чужие взгляды. Жалость, о которой она не просила. Смех за кустами. Уверенность, с которой остальные рассуждали о её несчастье.

А потом — удар.

Леда осторожно коснулась щеки. Боль понемногу стихала. Испуг не уходил.

Он обещал защищать её. Она привыкла чувствовать себя в безопасности возле этой огромной белой фигуры — даже тогда, когда весь остальной мир казался враждебным. Теперь тело помнило то, чего прежде не знало: от него тоже можно отшатнуться.

— Ненавижу… — прошептала она.

Слово прозвучало слабо и не принесло облегчения. Потому что сразу за ним вернулась другая мысль.

А если он действительно отказал Трише? Если не лгал о своём выборе? Тогда почему они так и не смогли услышать друг друга?

Леда прижала лапы к глазам, пытаясь остановить слёзы. Сейчас ей было слишком больно искать ответ.