🌅 Пролог. -

Рафики сидел в широкой развилке старого баобаба и провожал взглядом солнце. Огромное, оранжево-красное, оно медленно опускалось за дальние холмы, заливая равнину густым медовым светом. Над прогретой землёй ещё дрожал воздух, но между могучими корнями уже собиралась вечерняя прохлада. Высоко над головой шамана переплетались узловатые ветви; с некоторых свисали длинные плети лиан, чуть покачивавшиеся при каждом дуновении.

За его спиной, в укрытой листвой глубине жилища, темнели связки сушёных трав, лежали расколотые скорлупки и выдолбленные плоды для снадобий. На древесине проступали рисунки, нанесённые растительными красками. Старик знал каждый из них, однако чаще других задерживал взгляд на маленьком льве с круглой головой — память о том утре, когда он поднял наследника Муфасы навстречу восходящему светилу.

Теперь тот львёнок сам правил Землёй Прайда.

Сквозь просвет между ветвями виднелась знакомая громада Скалы. Над тяжёлым основанием поднимался каменный гребень, а длинный наклонный выступ далеко выдавался вперёд, словно нависая над всей саванной. Его край ещё горел медью; ниже уже сгущались лиловые тени, скрывавшие расселины и тропу к королевской пещере. С такого расстояния обитателей было не различить, но Рафики невольно прислушался, будто ветер мог донести оттуда голоса.

Внизу перекатывались волны высокой травы. Плоские кроны акаций чернели на фоне закатного зарева; между ними возвышались округлые каменные останцы, возле которых ещё держалось дневное тепло. От водопоя тянулись гну, поднимая лёгкую пыль. Зебры перекликались короткими отрывистыми криками, в прибрежном кустарнике хлопали крыльями устраивавшиеся на ночлег птицы. Постепенно сквозь эти звуки проступало ровное стрекотание насекомых.

Трудно было поверить, что после извержения здесь лежал пепел.

Тогда порывы ветра гнали над опустевшими пастбищами серые облака, обнажали обугленные корни и свистели в мёртвых ветвях. Потом пришли дожди. Вода напитала почву, смыла гарь с камней, собралась в пересохших ложбинах. Первые зелёные стебельки показались такими хрупкими, что шаман боялся раздавить их, проходя мимо. За долгие сезоны равнина понемногу затянула ожоги. Уцелевшие деревья оделись листвой, вернулись стада, над ручьями снова замелькали птичьи крылья. А шесть лун назад к родной Скале пришёл Симба со своим разросшимся прайдом.

Теперь здесь было спокойно.

Иногда Рафики всё ещё ловил себя на том, что прислушивается к шорохам у подножия баобаба, ожидая встревоженного королевского зова. Прежде его помощь требовалась слишком часто. Теперь золотистый лев появлялся то ради захворавшего детёныша, то просто посидеть рядом, пока жара уступает место сумеркам. Они вспоминали ушедших, говорили о подрастающих львятах, подолгу молчали.

Симба изменился. Научился выслушивать, прежде чем решать; различать за чужой резкостью страх, за упрямством — боль. Он больше не считал признание собственной ошибки угрозой королевскому достоинству. Муфаса мог бы гордиться сыном. Когда-нибудь о нынешнем правителе станут рассказывать молодым, и старому мандрилу хотелось верить, что среди этих преданий найдётся место не только испытаниям, но и простым, счастливым дням, которые наступили после них.

Жаль, Шторму не довелось разделить этот покой.

При мысли о погибшем друге в груди привычно заныло. Тот столько раз представлял жизнь без погони, без арены, без необходимости снова заслонять собой близких… Рафики поднял глаза. Над меркнущим заревом уже проступала первая звезда.

Там, среди великих предков, было место и Учителю. Шаман верил: он видит тех, кто остался внизу, радуется голосам детей и узнаёт своё дело в поступках продолжающих его путь.

Самому Рафики тоже следовало позаботиться о том, кому однажды достанутся эти травы, рисунки и старый посох.

В прежних владениях Шторма остался Мхазиги, успевший многое перенять у наставника. Здесь же вторую луну учился молодой бабуин по имени Мванахева. Так его прозвали за необыкновенную стремительность: едва коснувшись одной ветки, он уже хватался за следующую, и со стороны казалось, будто между деревьями пролетает мохнатая тень. По земле тот носился ничуть не медленнее. К сожалению, думать с такой же быстротой пока не получалось.

Выбирая помощника, старик заметил в нём живую сообразительность и охоту заботиться о других. Юноша хорошо запоминал запахи, различал похожие растения и первым бросался навстречу любому зову. Беда заключалась в том, что желание поскорее принести пользу нередко опережало умение.

Сегодня эта поспешность дорого обошлась вожаку зебр.

Полосатый посетитель пришёл с рассечённым боком после неудачного нападения молодой львицы. По его сердитому рассказу лекарь догадался, что снова отличилась Кизура: дочь Кову всё ещё пыталась доказать, будто способна охотиться без помощи старших. Приготовленная учеником мазь едва коснулась раны, как пострадавший взвился, шарахнулся в сторону и рухнул в траву, стараясь избавиться от нестерпимого жжения.

Пришлось немедленно смывать снадобье, успокаивать перепуганного зверя и заново обрабатывать царапины. Только после этого удалось разобраться: толчёных кореньев оказалось слишком много, а листья, смягчавшие боль, торопыга вовсе забыл добавить.

Мванахева был готов провалиться под землю. Рафики тоже сердился на себя: следовало проверить смесь, прежде чем доверяться чужой старательности. Распекать виновника долго не стал — отправил к восточным ручьям искать нужное растение и запоминать места, где оно встречается. Наутро предстояло ещё раз осмотреть зебру. Извиняться перед ней должен был сам будущий лекарь.

Вспомнив об этом, шаман покачал головой и потянулся к заготовленным накануне травам.

Порой он сомневался в своём выборе. Но стоило памяти подсказать кое-что из собственной молодости, как строгость заметно ослабевала. У мальчишки было доброе сердце. Остальному можно научить — если, конечно, хватит терпения у обоих.

Внизу зашуршала листва.

Между выступающими корнями мелькнула знакомая фигура. Вернувшийся остановился возле ствола, прижимая к груди свёрток.

— Ну? — Рафики перегнулся через край развилки. — Что принёс, летун?

— Нашёл всё, что вы велели. У ручья, за большими камнями… — Бабуин замялся и опустил глаза. — Простите меня за сегодняшнее.

— Хм-м. Мне-то не жгло, — отозвался старик. — Завтра скажешь это тому, кого лечил. А сейчас поднимайся. Посмотрим на твою добычу.

Несколько быстрых движений — и Мванахева оказался наверху. Тонкая ветка качнулась под его ногой; он легко удержал равновесие и протянул находку. Наставник развязал растительные волокна, развернул широкие листья, перебрал содержимое. Один стебелёк поднёс к носу, другой растёр между пальцами.

— Эти подойдут. С корнями не вырывал?

— Нет. Как вы показывали.

— Хорошо. После новых дождей будет что собирать. Раскладывай здесь. Сегодня заночуешь у меня.

Помощник освободил место возле каменной чаши. На этот раз он двигался медленнее обычного, то и дело поглядывая на старшего. Тот делал вид, будто ничего не замечает, и негромко напевал себе под нос. Закончив работу, юноша устроился на толстой ветви и обхватил колени.

— Какой красивый закат, учитель.

— Угу, — согласился Рафики. — Успел-таки посмотреть.

Над равниной вытянулись длинные полосы облаков, багряные снизу и дымчато-лиловые по краям. Скала Прайда постепенно теряла краски, превращаясь в тёмный зубец на фоне угасающего неба. Ветер принёс запах влажной земли и шевельнул седую шерсть на плечах мандрила.

Некоторое время оба молчали.

Наконец Мванахева повернулся к нему:

— Я уже почти всех здешних львов знаю. А тех, что поселились возле скалы за восточной границей, ещё ни разу не встречал. Кто там живёт?

— Дарий с Эли, Белый Шторм с Ледой. Их дети, ученики… Скоро познакомишься. Лекарю полезно знать, за кем однажды придётся отправиться среди ночи.

— А Рамзес? Мне говорили, он тоже там.

— Э-э, давно ли говорили? — Старик прищурился. — Он ушёл с Сарафиной и Сараби туда, где когда-то начинался путь Ахади. Заботы об учениках оставил другим. Заслужил немного покоя.

Бабуин задумчиво провёл пальцами по шершавой коре.

— Почему же остальные не поселились у Симбы?

— Школе понадобилось место на свободной земле. Туда приводят львят из разных прайдов Долины. Будущих королей надо многому научить, да и семьям где-то жить. Вот и выбрали скалу за границей владений.

— Значит, Белый Шторм теперь сам по себе?

— С чего это? Джитузури по-прежнему в прайде Симбы. Дальше спать перебрался, только и всего.

Мванахева поёрзал на ветке. Некоторое время он разглядывал собственные пальцы, потом выпалил:

— А я другое слышал. Будто они с принцем Кову смертельные враги. Потому школу и устроили подальше, чтобы не встречаться.

Рафики перестал перебирать травы.

— Вот как. И кто ж тебе такое нащебетал?

— Многие говорят. Ведь именно Кову сломал ему лапу. Теперь он навсегда хромой. Даже сам охотиться не может.

Улыбка исчезла с лица шамана.

Когда-то уже хватило недомолвок и чужих домыслов, чтобы горе превратилось в ненависть. Неужели опять нашёлся желающий растравить едва затянувшиеся раны? Впрочем, за словами ученика пока слышалась лишь уверенность того, кто мало знает и ещё меньше сомневается. Джитузури действительно редко появлялся у Скалы, особенно в последнее время. Причины своего уединения он объяснял далеко не каждому, а оставшуюся тишину охотно заполняли пересудами.

Старик положил ладони на колени.

— Что ещё рассказывают?

Собеседник отвёл взгляд.

— Про него и Тришу… Будто они часто… Ну, когда никто не видит…

— А-а. Никто не видит, зато все знают.

Мванахева осёкся.

Наставник придвинул пустую чашу и постучал пальцем по её краю.

— Утром ты смешал травы, не разобравшись, сколько чего нужно. Помнишь, что получилось? Теперь с чужими словами то же проделываешь. Этого побольше, здесь своего добавим… А кому потом больно будет?

Бабуин втянул голову в плечи, однако сдаваться не спешил.

— Только про лапу мне сама Кизура сказала. Её отец это сделал, а Сабра и Киншаса видели. Разве неправда?

— Правда, — спокойно ответил Рафики. — Кову тогда сломал Джитузури правую переднюю лапу. Я её лечил. Кость заживала, он понемногу поправлялся. Но позже был Чемпионат у аутсайдеров - гладиаторов. Оттуда Белый Шторм вернулся с новой травмой этой же лапы. После неё прежней силы этой конечности уже не вернуть.

Помощник поднял глаза.

— Значит, я всё перепутал?

— Кое-что услышал, остальное сам связал. Узел получился крепкий. Только не там завязал.

— Но ведь принц всё равно виноват…

— В том, что сделал, — да. Очень жестоко поступил. Об этом никто не забыл. Но и всё случившееся потом на него не вешай.

С нижних ветвей донёсся сухой треск: небольшая птица забралась поглубже в листву. Мванахева проводил её взглядом и несколько мгновений сидел неподвижно.

— Я думал, это одна история, — наконец признался он.

— Теперь знаешь, что не одна.

Шаман вновь взял пучок, отделил повреждённый стебель и отложил его в сторону. Он уже не сердился, но юноша чувствовал: отделаться поспешным кивком не удастся.

— А врагами они остались? Кизура говорила, её папа мстил за Шторма.

— Тогда Кову жил этой местью. А теперь они друзья. Он с Киарой бывает у Джитузури, тот приходит сюда вместе с Ледой. Странно, что об этом тебе не рассказали.

Рафики чуть склонил голову. В уголках его глаз снова собрались лукавые морщинки.

— Или про ссору слушать было интереснее, а?

Бабуин смущённо отвернулся.

— Не знаю… Наверное. Но разве они сами стали бы со мной говорить о таком? Ещё прогонят. А если рассердятся?

— Могут, — охотно согласился старик. — Особенно если начнёшь знакомство со сплетни про Тришу.

Молодой собеседник поморщился.

— Вот видите.

— Вижу. Спрашивать страшно, а повторять небылицы — совсем нет. Удивительное дело!

Он негромко хмыкнул, затем заговорил мягче:

— Хочешь понять — подойди с добром. Без готового обвинения. Может, расскажут. Может, пока не захотят. Чужую рану из любопытства не трогают, Мванахева. А запутаешься — приходи ко мне. Вместе разберёмся.

Внизу, среди корней, уже сгустились сумерки. Знакомые тропинки слились с травой; над головой раскрылось глубокое прозрачное небо, и одна за другой в нём загорались звёзды.

Ученик медленно кивнул.

— Я больше не буду повторять.

Некоторое время слышалось только шуршание листвы. Потом он всё-таки не выдержал:

— Но как можно подружиться с тем, от чьих когтей погиб твой отец? Если бы такое случилось со мной… Наверное, я бы не сумел.

Рафики долго смотрел в сторону далёкой Скалы. Когда он заговорил, в голосе уже не осталось насмешки.

— Кову тоже думал, что не сумеет.

Шаман осторожно опустил собранные листья в чашу.

— Шторм умер от ран, полученных в честном поединке. Джитузури не добивал его. Напротив, пытался спасти. Но сыну, потерявшему отца, мало услышать эти слова. До сердца они не сразу доходят.

Бабуин опустил взгляд на собственные руки.

— И что же помогло?

— Сначала они заключили мир. До дружбы тогда было далеко — принц сам это сказал. А после случилась одна история… Тяжёлая. Такие редко выбирают себе по доброй воле.

— Вы были там?

— Это было ещё в прежних владениях Шторма, вскоре после того, как Джитузури решил связать свою жизнь с Ледой. Кое-что я видел. Кое-кому помогал. Об остальном позже узнал от них самих.

Мванахева подался вперёд.

— Расскажете сейчас?

Старик поднял голову к звёздам и задумчиво почесал затылок.

— Ночь длинная. Но и рассказ не короткий.

— Я готов слушать до рассвета!

— Хе-хе… До рассвета? Вчера ты зевал, ещё не дослушав, как сушить коренья.

— Это совсем другое!

Смех мандрила рассыпался под ветвями. Подвешенные к посоху плоды тихо стукнулись друг о друга, когда он передвинул его и устроился ближе к стволу.

— Конечно, другое! Куда корешкам до львиных поединков! Только вот сегодня зебре почему-то понадобился именно лекарь.

Пристыженный помощник потупился. Потом осторожно подтянул к себе свёрток, чтобы ветер не унёс оставшиеся растения, и принялся отделять подсохшие листочки. Рафики одобрительно покосился на него.

— Вот так. Руки заняты, уши свободны. Можно и начинать.

Он некоторое время разглядывал собеседника, словно решая, насколько далеко стоит отступить в прошлое.

— Хм-м… С чего же?

— С начала, учитель.

— С начала? Хорошо. Однажды на земле Шторма появился незнакомец. Огромный белый зверь, и звали его…

— Джитузури! — поспешно подхватил Мванахева и тут же прикусил губу. — Простите. Эту часть я уже знаю.

Наставник замер с приоткрытым ртом, затем медленно повернул к нему голову.

— От Кизуры?

— Да… Она рассказывала, как погиб её дедушка. Потом — про Кову и его брата Айзека, про то, как они избивали пришельца… И про сломанную лапу.

— А-а. Значит, начало тебе не нужно.

— Нужно! Только другое. С того места, где они стали друзьями.

Рафики потёр подбородок, с трудом пряча улыбку.

— Вот ведь беда. Ты уже на последнюю ветку забрался, а меня ещё на первую зовёшь.

Юноша смущённо выдохнул.

— Я постараюсь больше не перебивать.

— Постарайся, постарайся…

Старик прислонился спиной к тёплой древесине. За его плечом едва угадывались знакомые рисунки; маленький лев почти растворился в темноте. От равнины потянуло прохладой. Где-то далеко раздался низкий рык и медленно затих, прокатившись над уснувшими пастбищами.

— Начнём с того вечера, когда Джитузури согласился стать Учителем, — произнёс шаман. — Когда перестал отталкивать Леду и признался ей в любви. Тогда я и назвал его Белым Штормом.

Мванахева поднял голову, но на этот раз промолчал.

— Мир с Кову уже был заключён, — продолжил рассказчик. — Только обоим ещё предстояло узнать, чего он стоит. И на что они готовы друг ради друга.

Над баобабом тихо прошелестел ветер. Посох лежал поперёк развилки; сухая ладонь замерла на потемневшей рукояти. Несколько мгновений Рафики смотрел сквозь ветви туда, где в ночи скрывалась Скала Прайда, но видел уже совсем другую землю.

Вернулись запах нагретых камней, голоса собравшихся возле пещеры, осторожная улыбка белого исполина. Всё это жило в памяти так ясно, будто между тем вечером и нынешним не пролегло ни одной луны.

Старик глубоко вздохнул и заговорил.