📖 Глава 1. Разум и чувства

Едва Джитузури принял новое имя, пещера Дария опустела вскоре после рассвета. Её обитатели разошлись по делам, и Мбембе вновь осталась с дочерьми одна.

В глубине убежища ещё держалась ночная прохлада. От входа по каменному полу медленно продвигалась полоса солнечного света; снаружи шелестела трава, доносились птичьи голоса и приглушённый гул просыпающейся саванны. Львица лежала на подстилке, прислушиваясь к каждому шороху на тропе. Иногда ей казалось, что среди приближающихся шагов она узнаёт поступь Айзека. Тогда она невольно поднимала голову, но возле пещеры появлялся кто-нибудь другой — или вовсе никого не было.

Он обещал остаться с ней и детьми. Признал их перед всеми. Но утром ушёл вместе с остальными, и Мбембе не знала, когда он вернётся и сможет ли побыть рядом без необходимости что-либо решать или обещать.

Мбембе не удерживала его. Она понимала, что право жить рядом ещё не означало возвращённого доверия. И всё же, вспоминая, как его силуэт исчез за поворотом, чувствовала холод в груди.

Дарий и Эли вернулись, когда солнце уже поднялось над холмами. Львица с утра чувствовала себя неважно, однако настояла, что сначала закончит начатое. Теперь её движения стали заметно медленнее; она остановилась у входа, переводя дыхание, и почти сразу принялась поправлять подстилку возле малышек.

— Элечка, я тебя умоляю, — проворчал супруг, положив принесённое мясо на плоский камень. — Ты всем место для отдыха приготовишь, а себе опять забудешь?

— Себе тоже приготовлю, — отозвалась она и осторожно пододвинула сухую траву под бок спящей львице.

Только убедившись, что Мбембе устроилась удобнее, а детёнышам не мешают жёсткие стебли, Эли позволила себе прилечь у стены.

Вскоре снаружи послышались знакомые голоса.

На пороге появились Рамзес и Айзек. Старший вошёл сразу, а его внук задержался в солнечном проёме. Тень от чёрной гривы скрывала выражение морды; лишь напряжённая линия плеч выдавала, чего ему стоило это возвращение. Рамзес обернулся. Ничего не сказал — просто подождал, глядя на него без суровости, но и без намерения избавить от предстоящего шага.

Айзек тяжело выдохнул и переступил порог. Мбембе подняла голову. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не находя слов. Ей хотелось спросить, останется ли он сегодня, прикоснётся ли к ней, сможет ли когда-нибудь вспоминать их прежние дни без отвращения. Но застывшая в его глазах боль остановила все вопросы.

Потом он заметил дочерей. Обе девочки спали, тесно прижавшись друг к другу. Маленькие бока мерно поднимались; над крохотными носами едва заметно шевелились усики. В тишине было слышно их тихое посапывание.

Молодой лев приблизился и осторожно опустился рядом. Одна из малышек вдруг вытянула передние лапки, растопырила пальцы и, жалобно пискнув во сне, уткнулась мордочкой в сестру.

Что-то дрогнуло в его лице.

Улыбка появилась ненадолго, словно он сам ещё не привык позволять себе это движение.

— Их зовут Самавати и Нгоа, — негромко произнесла Мбембе.

Он повторил имена почти беззвучно, продолжая разглядывать дочерей, затем кивнул.

— Хорошие.

Львица почувствовала, как перехватило дыхание. Этих нескольких звуков оказалось достаточно, чтобы внутри шевельнулась надежда, которую она всё утро старалась не тревожить.

Айзек поднял лапу, собираясь коснуться ближайшей малышки, но замер. Детёныш был таким маленьким, а собственные пальцы вдруг показались ему неуклюжими. Он медленно опустил их на подстилку.

Ещё немного посидел рядом, потом встал и вышел.

Мбембе долго смотрела на опустевший вход. Она не стала звать его вслед. Сегодня он впервые задержался возле дочерей без необходимости что-либо решать или обещать.

До возвращения прежней близости оставалось далеко. Но теперь она хотя бы увидела, с чего оно могло начаться.

Ближе к вечеру к пещере поднялись Леда, Триша и Белый Шторм.

Дочь Рамзеса первой подошла к отцу, коснулась носом его щеки и что-то спросила о малышках. Обернувшись, она увидела, что двое остальных всё ещё идут рядом. Учитель берёг повреждённую лапу, а его спутница невольно замедляла шаг, подстраиваясь под него.

Прежде Леда едва ли задержала бы на этом взгляд. Сейчас почему-то заметила.

— Ну что, любимый, — улыбнулась она, когда Джитузури приблизился, — похоже, сегодня нам достанется всё звёздное небо вместо крыши.

Он ответил рассеянной улыбкой.

— Думаю, ненадолго.

Триша заглянула в пещеру, где возле Мбембе лежали дочери.

— Может, вам перебраться на Скалу? После всего случившегося вряд ли кто-нибудь станет возражать.

Белый лев покачал головой.

— Найдутся и такие. Не хочу начинать новую жизнь с очередного спора о том, где мне позволено спать.

Он помолчал, разглядывая узкий проход между подстилками.

— Здесь тоже стало тесно. Дарий с Эли, мать с двумя малышками… Сегодня переночуем на гостевой поляне. А завтра поищу небольшую пещеру возле школы.

Леда согласно кивнула.

— Мне всё равно, где. Лишь бы вместе.

Она сказала это так просто, что он не сразу нашёлся с ответом. В её голосе не было ни сомнения, ни скрытого ожидания благодарности. Доверие, с которым она отдавала ему своё будущее, одновременно согревало и тревожило.

Ещё совсем недавно Джитузури не позволял себе даже надеяться на подобное. Теперь желанное оказалось рядом, и вместо одной только радости он почувствовал страх: сумеет ли сберечь то, что ему доверили?

Со стороны тропы послышались шаги. К ним подошли Симба и Кейси.

— Добрый вечер, — приветствовал собравшихся золотистый лев. — Как устроились наши малышки?

— Уже спят, — ответила Триша.

— Самавати и Нгоа, — добавила Леда. — Мбембе выбрала им имена.

Король улыбнулся.

— Красивые.

Кейси остановился возле входа и окинул взглядом пещеру.

— А вы сами как разместитесь?

— Завтра переберёмся поближе к школе, — объяснил Белый Шторм.

— Оставляете своё место Мбембе?

— Ей сейчас нужнее.

Он посмотрел на Эли. Та лежала у стены, прикрыв глаза, и даже сквозь шум разговора было заметно, как глубоко её утомил этот день.

— Только с детьми понадобится помощь. Она пока слаба, а Эли не сможет постоянно оставаться рядом. На Айзека во всём полагаться тоже рано.

Симба согласно склонил голову.

— После пережитого ей трудно будет справляться одной.

Кейси вздохнул. Согласиться принять Мбембе оказалось лишь первым шагом; теперь предстояло помочь остальным жить с этим решением.

— Поговорю с львицами. Кто-нибудь обязательно откликнется.

— Спасибо, — негромко сказал Джитузури.

Они ещё немного постояли возле пещеры. Солнце опускалось всё ниже, золотя края камней; от разогретого склона тянуло сухим теплом. Потом собравшиеся начали расходиться.

Белый Шторм коснулся плеча Леды.

— Нам тоже пора. Завтра будет долгий день.

Ночь на гостевой поляне выдалась тихой. Над тёмными кронами акаций мерцали звёзды, в ложбинах собиралась прохлада, а издалека доносились редкие крики ночных птиц.

Леда проснулась незадолго до рассвета и сразу почувствовала, что рядом пусто.

Подняв голову, она увидела Джитузури чуть поодаль. Он лежал лицом к востоку, вытянув закреплённую между палками лапу, и неподвижно смотрел туда, где за дальними холмами начинало бледнеть небо.

Её приближения он, казалось, не заметил.

— Почему не спишь?

Ответ последовал не сразу.

— Сон ушёл.

Она устроилась рядом, прижавшись боком к его плечу. Шерсть на гриве была прохладной от росы. Некоторое время они слушали, как ветер перебирает стебли вокруг поляны.

— О чём думаешь? — спросила львица.

— О будущем.

— И что же в нём тебя пугает?

Он попытался улыбнуться, но взгляд остался усталым.

— Слишком многое изменилось сразу.

Леда терпеливо ждала. Впервые ей показалось, что привычное молчание любимого скрывает слова, которые он давно пытается произнести.

— Иногда я не понимаю, успел ли сам за этими переменами, — наконец продолжил он. — Совсем недавно был уверен, что останусь один. Потом появилась ты… И всё, от чего я столько времени отворачивался, вдруг стало возможным.

— Разве это плохо?

— Нет.

Джитузури опустил голову.

— Именно поэтому мне страшно.

Она внимательно посмотрела на него.

— Я привык знать, на что способен, — выговорил он после паузы. — Сколько выдержу. Где оступлюсь. А здесь… Вдруг я позволил себе поверить в любовь только потому, что устал от одиночества?

Леда чуть отстранилась, чтобы видеть его глаза.

— Ты думаешь, что не любишь меня?

— Люблю.

Это слово прозвучало сразу, прежде чем он успел спрятаться за новым сомнением.

Белый лев тяжело выдохнул.

— Но я не хочу однажды обнаружить, что принял твоё доверие, а сам не разобрался в себе. Не хочу причинить тебе боль, которую уже видел у других.

Она молча потёрлась щекой о его гриву.

— Тогда не уходи от меня каждый раз, когда тебе страшно. Скажи. Даже если ещё не знаешь, как объяснить.

Он прикрыл глаза. Её близость приносила облегчение — и одновременно делала невозможным привычное желание скрыться со своими мыслями подальше от всех.

Когда над горизонтом показалась первая светлая полоса, Джитузури поднялся.

— Пойду искать нам жильё.

Леда тоже встала, но он мягко коснулся носом её щеки.

— Я справлюсь. После полудня буду в школе. Если вернусь раньше, найду тебя здесь.

Он направился к холмам, стараясь идти быстрее, чем позволяла неподатливая повязка.

Львица проводила его взглядом. Она верила, что он действительно собирается искать пещеру. И всё же чувствовала: сейчас ему было необходимо ещё и остаться одному.

К вечеру учебная площадка всё ещё хранила дневное тепло. На утоптанной земле переплетались следы маленьких лап; ветер гнал между камнями сухие травинки, а в тени ближайшей акации лежал Белый Шторм.

Пока он занимался только с Саброй и Киншасой. К урокам вернулся лишь накануне и теперь больше объяснял, чем показывал: разбирал движения, останавливал воспитанников, заставлял повторять неудавшееся. Кость заживала, однако правая передняя лапа по-прежнему оставалась между двумя ровными палками. Опирался на неё учитель осторожно и при каждом перемещении заметно прихрамывал.

Симба предлагал помочь, но тот отказался.

— Пока справлюсь. Сегодня им важнее понять, куда ставить лапы, чем снова пытаться повалить взрослого льва.

Триша пришла, когда занятие подходило к концу.

Увидев мать, дети сразу бросились навстречу. Сабра вырвался вперёд, едва не налетев на неё с разбега.

— Мама, смотри, чему я научился!

Не дожидаясь ответа, он развернулся к сестре и попытался провести новый захват. Но, увлёкшись желанием показать свою силу, слишком далеко вынес передние лапы и потерял устойчивость.

Киншаса этого не упустила. Отступила в сторону, зацепила его ногу, и через мгновение оба покатились по траве.

— Попался!

— Ничего! Сейчас встану…

— …и вместе с сестрой отправишься домой, — закончила Триша.

Борьба немедленно прекратилась. Из примятой зелени показались две настороженные мордочки.

Львица перевела взгляд на наставника.

— Прости, Джиту. Вы ведь уже закончили?

— Почти, — отозвался он, с трудом скрывая улыбку. — Но последнее повторение, кажется, состоялось без моего участия.

— Охотницы вернулись раньше обычного. Хотелось, чтобы дети успели поесть, пока мясо ещё тёплое.

— Конечно. Забирай своих бойцов.

Сабра, уже поднявшийся на лапы, попытался незаметно толкнуть сестру плечом. Мать только посмотрела на него.

— Домой. Сейчас же.

— Хорошо…

Львята нехотя потрусили к тропе.

— И чтобы я вас видела!

— Мы недалеко!

Джитузури проводил их взглядом. После шумного урока площадка неожиданно показалась слишком тихой.

— Ты тоже идёшь на Скалу? — спросила Триша.

— Хотел найти Леду.

— Она там. Пришла после охоты.

Львица помедлила, поправляя лапой выбившийся из-под подушечки сухой стебелёк.

— Тогда пойдём вместе. Если ты не против.

Он поднялся, стараясь не переносить вес на повреждённую сторону.

— Пойдём.

Они двинулись вслед за детьми. Тропинка огибала каменистый склон, спускалась в небольшую ложбину и снова уходила вверх. Среди жёлтых стеблей лежали длинные тени акаций; над травой кружили мелкие насекомые, вспыхивавшие в косых лучах.

Триша почти сразу подстроилась под его неровный шаг. Не спрашивала, больно ли ему, не предлагала остановиться после каждого подъёма — просто шла рядом, словно другой скорости и не требовалось.

Некоторое время Джитузури молчал. Потом негромко заметил:

— Ты могла бы идти быстрее. Дети голодные, да и мясо остынет.

— Они уже почти дома. А нам я попросила оставить.

Он покосился на неё, но ничего не ответил.

В этом спокойном «нам» не было ничего особенного. И всё-таки оно почему-то задержалось в памяти.

— Аккра согласилась помогать Мбембе, — заговорила спутница.

Белый лев повернул голову.

— Уже?

— Будет приносить ей часть добычи и присматривать за малышками. Кейси даже растерялся: приготовился убеждать, а его никто и слушать не стал.

— Значит, чужая беда оказалась для неё важнее старых обид.

Триша задумчиво кивнула.

— Она всегда такой была. Когда у Шторма жили ученики, вместе с Дуалой заботилась о них. Уходила на охоту, возвращалась, проверяла, все ли поели… Никогда не считала, кому досталось больше работы.

— Повезло львятам.

— Ей самой тоже не помешало бы немного счастья. Хорошего льва рядом.

Джитузури чуть усмехнулся.

— Среди бывших учеников никто не приглянулся? У сестры ведь получилось.

— Не ёрничай.

Но в голосе Триши уже слышалась улыбка.

— Дуала любит Вангу.

— Я не спорю. Просто не каждый день встречаешь львицу, которая помнит своего мужа совсем крохотным львёнком.

— Он давно вырос. И стал достойным львом.

— Это правда.

На некоторое время их внимание отвлекли дети. Сабра остановился впереди, что-то показывая сестре в траве, но, заметив приближение взрослых, снова побежал по тропе.

— Они решили остаться здесь? — спросил учитель.

— Нет. Адиса подыскал небольшое королевство в Долине Прайдов. Тамошний правитель уже стар, наследников у него нет. Если всё устроится, после следующего сезона дождей Ванга с Дуалой отправятся туда.

— Хорошо бы им там прижиться.

— Адиса присмотрит.

Джитузури согласно кивнул.

Они обогнули выступающий из земли валун. Скала открылась впереди вся, от затенённого подножия до освещённых вершин. На уступах уже собирались львы; оттуда доносились голоса и нетерпеливое повизгивание детёнышей возле добычи.

— Как мои занимаются? — спросила Триша.

— Хорошо. Киншаса сначала смотрит, потом пробует. Сабра предпочитает действовать в обратном порядке.

Львица невольно улыбнулась.

— Очень на него похоже.

— Зато, если что-то не получается, повторяет, пока не разберётся. Ему всё время хочется стать сильнее.

Её улыбка угасла.

— Потому что старается быть похожим на отца.

Несколько шагов она прошла, опустив голову.

— Почти каждый вечер просит рассказать что-нибудь новое о Шторме. А я иногда понимаю, что уже повторяюсь. Столько всего было до меня… И так мало времени нам досталось вместе.

Последние слова дались ей с трудом.

Белый лев остановился. В памяти мгновенно вспыхнуло то, от чего он тщетно пытался отворачиваться: кровь на светлой шерсти, тяжёлое дыхание, взгляд раненого противника.

— Прости, — выговорил он.

Триша посмотрела на него.

— Я не для того это сказала.

— Знаю. Но каждый раз вспоминаю тот день.

Он не договорил. Ему вдруг стало стыдно, что даже сейчас, услышав о её потере, он снова заговорил о собственной боли.

Львица какое-то время стояла рядом, затем перевела взгляд на тропу.

— Пойдём. Дети нас уже обогнали.

Они продолжили путь.

У подножия Скалы Джитузури остановился.

— Пойду искать Леду.

Триша неожиданно замялась.

— Послушай… Если завтра вечером я снова приду в школу, ты не будешь против?

Вопрос прозвучал слишком осторожно, и она сама это услышала.

— Почему я должен возражать?

— Просто хотела посмотреть, как они занимаются.

Он принял объяснение без сомнений.

— Приходи. Им нравится, когда ты рядом. Даже внимательнее слушают — пока не начнут стараться исключительно ради похвалы.

Она кивнула, но внутри что-то болезненно сжалось.

Ещё недавно ей казалось, что она хочет убедиться, хорошо ли детям на занятиях. Теперь стало трудно не заметить: ожидание завтрашнего вечера было связано не только с Саброй и Киншасой.

Триша поспешно отвела глаза.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Поднимаясь по каменной тропе, она заставляла себя смотреть вперёд. Но возле верхнего уступа всё-таки обернулась.

Белый Шторм ещё стоял внизу.

Через мгновение он повернулся и пошёл искать Леду.

Ни один из них не заметил внимательного взгляда из глубины пещеры.

Когда солнце коснулось дальних холмов, они с Ледой уже устраивались на новом месте.

Найденное убежище оказалось просторной нишей в склоне, углублявшейся под каменный навес. Днём сюда заглядывал свет, а от господствующего ветра вход прикрывали выступ скалы и густой кустарник. В глубине пахло сухой землёй; возле стены лежало несколько старых листьев, занесённых ещё прошлыми дождями.

Львица осмотрела дальние углы, поскребла лапой грунт и довольно повернулась к спутнику.

— Мне нравится. Сухо, тепло, места достаточно. До Скалы дальше, зато школа совсем рядом. Хоть после занятий не придётся долго идти.

— Я надеялся, что ты так скажешь.

Она приблизилась и ласково потёрлась мордочкой о его щёку.

— Спасибо, любимый.

Джитузури ответил на её прикосновение, но почти сразу отвёл взгляд. Медленно подошёл к выходу и опустился на землю, устроив повреждённую лапу поудобнее.

Вдали, среди вечерних теней, темнела Скала.

Леда некоторое время смотрела ему в спину, потом легла рядом.

— Что с тобой?

Он словно не сразу расслышал.

— Что?

— Ты опять далеко отсюда. Что-то случилось?

Белый лев заставил себя улыбнуться.

— Задумался.

Чтобы не продолжать, он посмотрел на повязку.

— Завтра схожу к Мхазиги. Может, наконец разрешит снять эти палки. Хотелось бы поскорее снова показывать движения самому. Одними словами многого не объяснишь.

— Сабра с Киншасой уже жалуются?

— Нет. Но им проще увидеть, чем представить.

Она устроилась удобнее, положив голову возле его плеча.

— А Кипуса и Чакари? Они тоже скоро придут?

— Пока не знаю. Витани попросила принять их, я согласился. Теперь нужно решить с Рамзесом, когда начинать. Кажется, Кейси ещё не успел с ним поговорить.

— А остальные?

— Это они с Дарием обсудят. Думаю, сначала закончат занятия с нынешними учениками.

Он негромко усмехнулся.

— Моё дело пока учить бою. До всего остального ещё самому расти.

— Ты уже умеешь больше, чем думаешь.

Леда подняла на него глаза.

— Для меня ты лучший наставник, которого я знаю.

Джитузури благодарно коснулся её щеки. От таких слов хотелось одновременно улыбнуться и спрятать лицо в гриве.

— Спасибо.

Снаружи крепло стрекотание насекомых. Последний свет погас на камнях, и вход стал тёмным проёмом, за которым постепенно появлялись звёзды.

— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной.

Но сон долго не приходил.

Перед ним снова возникала дорога к Скале. Несколько разговоров, прерывавшихся звуками саванны. Лёгкая усмешка Триши. Её голос, когда она говорила о детях. Тот незаметный переход на более медленный шаг, в котором не было ни жалости, ни напоминания о его беспомощности.

Ничего такого, чему следовало бы придавать особое значение.

И всё же он вспоминал.

Джитузури повернул голову к Леде. Она лежала с закрытыми глазами; дыхание казалось ровным, спокойным. Её доверчивая близость вдруг сделала собственные мысли почти невыносимыми.

Он любил эту львицу. Ещё до нынешней ночи, до нового имени и обещания совместной жизни она стала ему дорога. Это чувство не исчезло.

Тогда почему его тянуло мыслями к другой?

Он пытался найти объяснение. За последние луны произошло слишком многое: гибель Шторма, ранение, мир с Кову, непрочное перемирие с Айзеком. Теперь появились школа, дом, будущее, о котором прежде он запрещал себе мечтать.

Любой мог запутаться после подобного.

Наверное, это была усталость. Или благодарность за спокойное участие, к которому он так и не привык. Или жалость к той, чью жизнь разрушил собственными когтями.

Но чем старательнее он подбирал причины, тем яснее чувствовал: ни одна не объясняет, почему ему хочется снова услышать её шаги возле площадки.

Белый лев тихо выдохнул и закрыл глаза.

Он знал по рассказам Триши и Дария, чего стоила Шторму любовь к двум львицам. Вспоминал услышанное о чужих слезах, недоговорённостях, попытках сохранить счастье там, где любое решение причиняло кому-нибудь боль. Ему казалось, что эта история должна была навсегда научить его осторожности.

Теперь одного знания оказалось недостаточно.

Под утро он решил не искать лишних встреч, не давать тревожному чувству новых поводов расти. Ему требовалось время, чтобы понять себя. А если оно ничего не изменит — придётся говорить с Ледой.

Мысль об этом пугала. Но хотя бы перестала казаться невозможной.

Только после этого он задремал.

Его спутница всё ещё не спала.

Несколько раз за ночь Леда ненадолго проваливалась в забытьё, но всякий раз просыпалась от движения рядом. Слышала, как он меняет положение, тяжело вздыхает, осторожно поправляет больную лапу. Хотела заговорить — и не решалась, надеясь, что сейчас он наконец успокоится.

С первыми лучами она поднялась и тихо вышла.

Утро было свежим. На стеблях серебрилась роса, в затенённых ложбинах висела лёгкая дымка, а Скала впереди уже розовела под солнцем.

Леда надеялась застать отца до начала занятий, но возле входа встретила Сарафину.

— Доброе утро.

— Доброе, милая.

Старшая львица внимательно посмотрела на неё.

— Ты рано. Что-то случилось?

— Хотела поговорить с папой.

— Он уже ушёл. Повёл Сабру и Киншасу на урок. Вместе с ними отправились Кову и Айзек — кажется, Рамзес собирался рассказать им что-то важное.

Заметив разочарование на её лице, Сарафина подошла ближе.

— Может, я смогу помочь?

Леда поколебалась.

— Мне нужно посоветоваться.

— Тогда пойдём туда, где потише.

Они спустились к гостевой поляне. По краям ещё лежали примятые за ночь стебли; в ветвях ближайшего дерева шумно перекликались птицы.

Некоторое время спутницы шли молча. Наконец младшая произнесла:

— Меня беспокоит Джиту.

— Чем?

— Он будто отдалился.

Сказать это вслух оказалось неприятнее, чем думать в одиночестве.

— По-прежнему заботливый, ласковый… Но иногда словно забывает, что я рядом. Смотрит куда-то, молчит. Этой ночью почти не спал.

Сарафина не стала сразу отвечать. Остановилась в тени акации и подождала, пока Леда устроится рядом.

— Ты спрашивала, что его тревожит?

— Да. Говорит, всё слишком быстро изменилось. Боится, что не разобрался в себе.

— После такой жизни это неудивительно.

— Думаешь, дело только в этом?

Старшая львица ласково коснулась её плеча.

— Я не знаю, о чём он молчит. Но знаю другое: после долгого одиночества трудно сразу поверить, что теперь можно разделить с кем-то и радость, и страх. Особенно тому, кто привык за всё расплачиваться сам.

Леда слушала, глядя на солнечные пятна под лапами.

— Рядом с ним появилась та, с кем он решился связать жизнь, — продолжила Сарафина. — Этому тоже приходится учиться. Не только тебе — ему не меньше.

— Я хочу помочь. Но иногда кажется, что любое слово только заставляет его уйти ещё глубже в себя.

— Тогда не требуй, чтобы он немедленно объяснил всё до последней мысли. И не делай вид, будто тебе совсем не тревожно. Иначе молчать начнёте уже оба.

Молодая львица вздохнула.

— Легко сказать.

— Очень, — согласилась собеседница с грустной улыбкой. — Исполнить куда труднее. Поэтому я столько времени и училась.

Леда наконец посмотрела ей в глаза.

— Ответь мне, — мягко попросила Сарафина. — Ты любишь его?

— Больше жизни.

— А он тебя?

На этот раз ответ сопровождался едва заметной улыбкой.

— Да.

— Тогда начни с того, в чём не сомневаешься. Побудь рядом. Дай ему привыкнуть к вашему дому. Но если тревога останется, поговорите ещё раз. Любовь не помогает угадывать невысказанное.

Леда медленно выдохнула. Беспокойство не исчезло совсем, однако перестало заполнять всё вокруг.

— Спасибо.

Сарафина потёрлась щекой о её лоб.

— Не оставайся с этим одна, милая.

После разговора Леда отправилась на охоту вместе с другими львицами.

День прошёл среди привычных забот: долгого ожидания в высокой траве, осторожного обхода стада, короткого стремительного броска. К вечеру усталость помогла унять бесконечное возвращение к одним и тем же мыслям.

Теперь ей хотелось скорее увидеть Джитузури.

Он появился уже после заката. Палок на лапе больше не было, хотя шёл он осторожно, всё ещё заметно прихрамывая.

Леда встретила его у входа.

— Ну наконец-то.

Она ласково коснулась его щеки.

— Что сказал Мхазиги?

Белый лев опустился на подстилку с таким облегчением, что она сразу поняла, каким долгим оказался для него этот путь.

— Кость срослась хорошо. Но с настоящими тренировками придётся подождать. Пока велел больше ходить, понемногу разрабатывать лапу и не пытаться доказывать, что я уже здоров.

— Разумный совет.

— Последнюю часть он повторил несколько раз.

Львица улыбнулась и устроилась рядом.

— Видимо, знает, с кем разговаривает.

Некоторое время они молчали. За входом сгущались сумерки; в тёплом воздухе стоял запах сухой травы и камня.

Потом Джитузури неожиданно спросил:

— Леда… Что ты всегда думала о Трише?

Она приподняла голову.

— О Трише?

— Да.

— Почему ты вдруг спрашиваешь?

Он чуть замялся.

— Всё чаще вспоминаю, через что ей пришлось пройти. Ей, Шторму, Лизе…

Леда задумчиво посмотрела наружу.

— Мне было её жалко.

Он не перебивал.

— Трудно представить, каково это — согласиться делить любимого льва с другой. Знать, что он уйдёт к ней, и ждать его возвращения. Даже если всё решено честно и никто никого не обманывает.

— Думаешь, она не должна была соглашаться?

— Не знаю.

Спутница покачала головой.

— Осуждать легко. Мы ведь не жили её жизнью. Наверное, для них такой выбор был возможен.

Она помолчала и добавила:

— Для меня — нет.

Джитузури перевёл на неё взгляд.

— Совсем?

— Совсем.

Леда легонько ткнулась носом в его гриву.

— Я, оказывается, ужасная собственница.

В её голосе ещё звучала улыбка, но следующие слова были серьёзными:

— Я не смогла бы жить так, Джиту. Ни сейчас, ни потом.

Он медленно кивнул.

— Понимаю.

Она некоторое время разглядывала его лицо, затем спросила:

— Раз уж мы говорим откровенно… Ответишь мне ещё кое на что?

— Спрашивай.

— У тебя до меня была другая?

Белый лев смутился. В глазах мелькнуло что-то, чего она не успела понять.

— Была.

Леда невольно задержала дыхание.

— Кто она? Где живёт?

Джитузури отвёл взгляд.

— Мы встречались, когда я ещё был гладиатором. Одна львица… — Он запнулся. — Она была наложницей.

Спутница долго молчала. Вопросов сразу стало больше, но ни один не хотелось задавать поспешно.

— А если однажды встретишь её здесь?

Он посмотрел на Леду.

— Мы расстались. Это осталось в прошлом.

— И ты не захочешь ничего вернуть?

— Нет.

Она вслушалась в этот ответ, потом осторожно положила голову ему на плечо.

— Хорошо.

Некоторое время слышалось только стрекотание насекомых снаружи. Затем львица снова подняла глаза.

— Но почему ты всё-таки заговорил о Трише?

Он мог бы сказать сейчас. Хотя бы признаться, что его тревожит собственное внимание к ней, что мысли возвращаются к коротким встречам чаще, чем хотелось бы.

Вместо этого Джитузури произнёс:

— Не знаю, как объяснить.

Назвать своё чувство он действительно не умел. Но причину разговора понимал — и оттого недоговорённость тяготила сильнее.

Леда ничего не ответила.

Он ласково коснулся её щеки, благодарный за близость и одновременно пристыженный тем, что снова воспользовался ею, чтобы отложить трудные слова.

В следующие несколько вечеров Триша приходила за детьми сама.

Иногда останавливалась у края площадки и наблюдала за последними упражнениями. Порой приносила какую-нибудь новость со Скалы. Потом Сабра с Киншасой убегали вперёд, а взрослые проходили знакомой тропой между камнями и высокой травой.

Повязка больше не мешала двигаться, но Джитузури ещё берёг лапу. Его спутница по-прежнему не торопилась.

Они разговаривали об учениках, об охоте, о будущей дороге Ванги и Дуалы. Иногда долго молчали. Однако прежняя лёгкость постепенно исчезала: паузы наполнялись тем, чего оба избегали произносить.

Белый Шторм заметил, что к концу занятий начинает прислушиваться к шагам со стороны холмов. Ловит себя на желании задержать разговор ещё на несколько мгновений. Вспоминает выражение её глаз уже дома, рядом с Ледой.

Решение дать всему пройти само собой ничего не изменило. Он лишь продолжал ждать того, чего обещал себе не искать.

В один из вечеров Джитузури понял: ещё одна такая прогулка станет сознательным обманом.

Дети бежали далеко впереди, но оставались на виду. У подножия Скалы их уже окликнул кто-то из взрослых.

Он остановился возле плоского валуна.

— Триша.

Львица сразу повернулась. В его голосе было что-то, чего она, кажется, давно ждала и боялась.

— Нам нужно поговорить.

Она попыталась улыбнуться.

— Я думала, ты так и не решишься.

Белый лев опустил глаза.

— Значит, ты тоже…

— Да.

Ответ прозвучал почти неслышно.

Над травой прошёл ветер, пригибая сухие верхушки. Издалека донёсся смех львят и вскоре стих.

— Я не хочу причинить тебе боль, — выговорил Джитузури.

Триша некоторое время смотрела на него, затем тихо сказала:

— Уже причиняешь. Только я не знала, какое молчание хуже: когда мы идём рядом или когда расходимся.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

— Поэтому я и остановился.

Львица отвернулась к склону. Свет ложился на её морду сбоку, подчёркивая усталость, которую раньше он не замечал.

— Я люблю тебя.

Он ожидал этих слов. Но, услышав, всё равно почувствовал, как сжалось горло.

— Прости…

— Подожди. Дай мне договорить, пока могу.

Джитузури молча кивнул.

Триша глубоко вдохнула.

— Сначала я действительно искала в тебе Шторма. Наверное, это было несправедливо. Слушала, как ты говоришь с Саброй, смотрела, как терпеливо объясняешь Киншасе… Иногда так хотелось на мгновение поверить, что всё ещё можно вернуть.

Она с усилием сглотнула.

— Потом стала замечать то, чего у него не было. Твою неловкость, когда тебя благодарят. То, как ты сердишься на себя за чужую боль. Как пытаешься спрятать доброту, будто за неё снова придётся расплачиваться.

Белый лев неподвижно слушал.

— Ты другой, Джиту. Я это понимаю. И всё равно хочу приходить в школу, даже когда дети уже закончили заниматься.

Последние слова почти потерялись в шуме травы.

Он долго не отвечал. Любая попытка смягчить предстоящее могла прозвучать как обещание, которого он не собирался давать.

— Мне хорошо рядом с тобой, — наконец произнёс он. — Я думаю о тебе чаще, чем должен. И уже не могу притворяться, будто ничего не замечаю.

Триша подняла голову. В глазах вспыхнула надежда, и именно она заставила его продолжить без промедления:

— Но я люблю Леду.

Львица замерла.

— Я не знаю, как назвать то, что чувствую к тебе. Может быть, это прошло бы. Может быть, стало сильнее. Но искать ответ ценой её счастья не стану.

Он посмотрел прямо на собеседницу.

— Она доверилась мне. А я слишком долго тянул, словно от молчания всё могло решиться само.

Триша несколько мгновений стояла с закрытыми глазами. Потом спросила:

— Значит, ты выбираешь её?

— Да.

Без колебания. Без попытки оставить для себя ещё одну возможность.

Она медленно опустила голову. Первая слеза скользнула по щеке, затем другая. Львица отвернулась, будто хотела скрыть их, но плечи уже вздрагивали.

Джитузури осторожно коснулся её здоровой лапой. Подождал, давая отстраниться, и только когда она осталась рядом, бережно обнял.

Он ничего не обещал. Не пытался заглушить её горе утешением, которое завтра могло бы обернуться новой надеждой. Просто стоял возле той, кого не хотел терять и всё же сейчас ранил.

Триша плакала тихо, уткнувшись мордочкой в его плечо. Потом сама отступила, вытерла глаза и долго смотрела куда-то мимо него.

— Я хотел бы сохранить тебя в своей жизни, — сказал он. — Но не стану просить, если от этого тебе будет только хуже.

Она неровно выдохнула.

— Сейчас будет.

Он кивнул, принимая ответ.

— Я не хочу терять тебя совсем, — добавила львица. — Только дай мне немного времени. Нельзя сразу перестать ждать того, чего уже не будет.

— Я понимаю.

Триша провела лапой по щеке и попыталась улыбнуться.

— Шторм однажды сказал, что после него я ещё смогу стать счастливой. Тогда я даже слушать не хотела.

Она ненадолго замолчала.

— Наверное, я всё-таки могу полюбить снова. Теперь хотя бы знаю это. Просто… сегодняшний ответ оказался другим.

В её голосе уже не было прежней беззащитной надежды. Осталась боль, которую ещё предстояло пережить.

Джитузури не стал торопить её.

Солнце опустилось к вершинам дальних деревьев. Над ложбиной медленно собирались вечерние тени, и тропа впереди стала темнее.

— Друзья? — наконец спросила Триша.

Он посмотрел на неё.

— Если ты сама этого хочешь.

Львица протянула лапу.

— Хочу. Только не требуй, чтобы у меня сразу получилось.

Белый лев осторожно коснулся её пальцев.

— Не буду.

Они пошли дальше, оставляя между собой чуть больше места, чем прежде.

Возле первых камней Триша остановилась.

— Спасибо, что сказал.

Он покачал головой.

— Надо было раньше.

— Может быть. Но ты всё-таки сказал. Не оставил меня ждать того, чего дать не можешь.

Она перевела взгляд к Скале, где уже затихали голоса детей.

— Спокойной ночи, Джиту.

— Спокойной ночи.

Львица сделала несколько шагов, потом обернулась.

— Передай Леде…

Она запнулась и отвела глаза.

— Что ей очень повезло.

Эти слова дались нелегко. Джитузури услышал это и не нашёл ответа. Триша скрылась за кустарником возле подъёма.

Он ещё некоторое время стоял на тропе. Облегчение пришло не сразу и не вытеснило горечи. Но исчезла мучительная неопределённость, позволявшая день за днём ничего не решать. Теперь нужно было возвращаться домой. И найти в себе мужество сказать Леде то, что до сих пор оставалось невысказанным.

Белый Шторм повернул к холмам, не заметив слабого движения в высокой траве. Там, среди густых стеблей, кто-то оставался неподвижным на протяжении всего разговора. И только когда его шаги стихли, трава у тропы медленно раздвинулась.