В небольшом домике на севере Высокого Леса ютилось единственное тепло в сердце леденящей вьюги. Зима в этот год буйствовала несдержанно, заносила тропы беспросветной серостью, стужей забирала осмелившихся выйти наружу. Стены хижины скрипели под напором нестихающих ветров, впуская лишь редкий сквозняк через щели в ставнях. Треском камина, щедро наполненного толстыми брусками, едва был слышен за воем метели. Под тяжёлыми шерстяными одеялами поёжился старик просыпаясь. Его разбудил громкий скрип над одной из опор внутри домика. Морщинистое лицо скривилось холоду, и впалые глаза показались из-под век, всматриваясь в балку.

— Надобно крышу почистить, — хрипло проворчал старик, поднимаясь с тёплого настила.

Холод заставил его спешно натянуть шерстяную накидку, встречая новый зимний день. Одевшись и заправив большую кровать, старик недовольно начал привычно разминать затёкшие мышцы. С каждым годом простая зарядка казалась всё непосильнее. К восьмому десятку лет когда-то крепкое тело сдавалось, позволяя времени вытягивать жизнь по крупицам. Закончив обязательное, но столь надевшее утреннее мучение, старик направился к главной комнате. На всякий случай он проверил балку, не найдя новых трещин и убедившись в крепости, громко выдохнул.

— Ну что Берта, простроит халупа ещё немного? — спросил старик кого-то, и когда в ответ прозвучал только вой метели, сам же и продолжил. — Неприятно будет, еле же завалит.

Скрежет деревянных половиц проводил старика к очагу у стены. Со стоном наклонившись, руки с лёгкой дрожью подкинули пару дров в камин. И поднявшись с таким же стоном, старик прихватил помятое медное ведро и направился к двери. Ветер с воем заносил в хижину белые хлопья, пока старик спешно поднялся по небольшой лесенке и зачерпнул снег ведром. Вновь заперев себя от враждебной погоды, он поплёлся к очагу. Ведро осталось у огня, а морщинистые руки приступили к любимой части каждого дня. Старик придирчиво принюхивался к железным баночкам, отбирал травы и высушенные ягоды и с ритуальным почтением, переносил их на два кусочка старой ткани. Глаза уже не могли похвастаться прежней зоркостью, но руки никогда не подводили, позволяя с точностью весовщика, отвесить нужную граммовку. 

На замученном лице расплылась довольная улыбка, пока старик бережно завязывал ткань ниткой с в маленькие мешочки. Он гордился своим талантом в заваривании чая, готов был говорить о различных сборах часами и даже в таком возрасте, мог определить каждую травинку только по запаху. Дождавшись, пока снег в ведре растопится, старик перелил талую воду в почерневший чайник и подвесил над огнём.

— Ну вот, немного шиповника, имбирная крошка и зверобой… как раз для таких холодищ.

Пока вода закипала, старик достал из деревянного ящика у самой замёрзшей стены сухари, горсть изюма и кусочки вяленого мяса. Собирая на небольшом столике в центре комнаты, подготовив тарелки и чашки с мешочками, он положил на столешницу сложенный затёртый пергамент и уголёк. Брёвна зашипели от капель крутого кипятка, заставив старика поспешить. Сняв чайник с петель и разлив воду по чашкам, он, кряхтя, сел за стол. Скромная еда на тарелках была аккуратно разложена, пар от чая поднимался из кружек, а старик разложил пергамент и небольшое письмо. Прищурившись, он вчитывался в крупный почерк и, расстроенно вздохнув, взялся за уголёк. Дрожащие пальцы отмечали чёрными точками на выцветшем рисунке карты, и старик отпил чая.

— Плохой год выдался. Пишут, что ещё два каравана пострадали от лютоволков. Видать померли все зверьки и стая подходит к поселениям, — проговорил он кому-то. — Идти надо до тракта. Настойки ещё много, должно хоть на время отпугнуть. Авось и выберут другую тропу, — старик проследил пальцем по карте, соединяя точки, и тонкой линией отметил обширную область. — Смотри, вот здесь как раз напали на прошлой неделе, а вот тут на днях. Значит, мне сюда вот идти нужно. Успеть бы до ночи.

Старику по-прежнему отвечал лишь ветер да скрип. 

— Но сначала крыша. Помню-помню, — проворчал он кому-то и принялся за завтрак. 

***

Морозный полдень встретил старика стужей, проникая сквозь толстые одежды и шкуры. Колени ныли от холода, спина хрустела громче снега под ногами, борода и усы заледенели. Но старик продолжал сбивать белую шапку с крыши длинной палкой. Маленькие лавины скатывались нехотя с кусков сланца, создавая у боковой стены высокие горки. Убедившись, что ещё на десяток часов можно не переживать за крышу, старик направился за домик к небольшому хлеву. За тяжёлой дверью его встретило блеяние маленького стада. Горные козлы и овечки подскочили к старику, тыкаясь мордами ему в живот.

— Ну что вы тут? Как дела ваши? — спрашивал старик, осматривая животину.

Проверив, что густой кучерявый мех не даст овечкам замёрзнуть, а козлы были недовольны лишь запертым хлевом, старик открыл клетку и насадил на вилы сено.

— Вы главное всё сразу не сожрите, а то до весны на всех не хватит, — пригрозил старик и особенно молодому козлу, что всё упрямо пытался отстоять побольше сена себе. — А ты так вообще поумерь свои аппетиты, а то заколю, — молодой козёл смотрел с вызовом и уже готовился бежать на него, но старик направил вилы на него, ограждая от остальных и устало проговорил. — Эх, был бы я друидом каким-нибудь, объяснил бы тебе, что и как.

Дождавшись, пока остальное стадо поест, старик убрал вилы на место, но клетку с запасами в этот день не запер, а лишь закрыл дверцу. Он с грустью смотрел на свою скотину, что хоть немного разбавляла одинокие будни в глуши. У него оставалась лишь последнее противное дело. Пока молодой козёл рылся мордой в сене, старик присел на старое ведро с миской в руках. Скотина слегка встрепенулась, и почувствовался резкий запах, за которым послышалось и журчание. Морщась и зажимая нос, старик наполнил миску козлиной мочой и направился наружу. Выходя из хлева и последний раз оглянувшись, он отдал старой козе наставление.

— Зоюшка, пока меня не будет, ты за главную остаёшься. Отдёргивая молодого дурака и следи тут за всеми. А ежели я вернусь, то тебе будет вкуснятина.

Старая овечка заблеяла, словно отчитываясь. Старику всегда казалась, что в этих необычных зрачках, он видел разумность. Даже звериную мудрость. А в последние годы ему чудилось, что только овечка по имени Зоя понимает его. Тот же усталый блёклый взгляд, который старик видел в отражении.

Вернувшись в дом, старик отставил вонючую миску и, отмыв руки в холодной воде из корыта, заглянул в кладовую. Среди пыльных бутылок и корзин он достал глиняный кувшинчик с запечатанным горлышком. Расковыряв воск и подготовив пробку из сучков, он перелил козлиную мочу в кувшин. Запах стал ещё хуже. Смесь мочи, застоявшейся браги и укуса из яблок заполнило помещение.

— Ну не ругайся, чего ты, — проворчал старик в тишине. — Это всё для дела нужно. Чем противнее, тем лучше.

Закупорив кувшин с вонючей смесью, старик принялся одеваться. Шкуры и шерстяные платки подвязались кожаным ремнём с ножнами. Спрятав пару кинжалов и закрепив кувшин ремешками к поясу, он вытащил из угла большую палку из кучи лопат и вил.

— Ну всё, Берта, пошёл я. Жди к вечеру. Или просто жди, — рука в грубой перчатке коснулась голых кистей на подлокотнике резного кресла.

Под большим портретом красивой женщины почтенных годов с розовыми щеками и озорной улыбкой, сидел скелет. Кости были связаны тонкими верёвками, череп подвязан расшитым платком, а сено служило наполнением для цветастого платья. Старик нежно касался костлявой кисти, словно это был вовсе не скелет, а та самая дама с портрета.

Дверь со скрипом отворилась, и старик вышел навстречу метелям. Плотно закрыв её с внешней стороны и для верности, прижав её камнем, он оглядел свои скромные угодья и направился в путь.

***

Лес становился всё гуще, помогая старику скрываться от вьюги хоть немного. Борода и усы быстро покрылись льдом, превращая старого лесничего в горного дварфа. Усталые ноги ступали осторожно, проверяя снег, а руки крепко опирались на длинную палку. Метель не пропускала солнечных лучей, превращая день в затянувшиеся сумерки. Проходя мимо знакомых могучих деревьев с насечками, старик приблизился к тракту. Если бы не десятилетия в этих краях с молодых лет, он бы и не распознал в сером поле широкую дорогу. Снег занёс тракт по колено, а едва различимые следы повозок теперь казались лишь пригорками, что нарисовал ветер.

Считая шаги от высокого дуба, старик шёл вдоль скрывшейся дороги. Один десяток, два десятка, три десятка. На седьмом десятке он остановился и потянулся к поясу под медвежьей шкурой.

— Что ж, — проворчал старик, откупоривая кувшин с мерзкой настойкой, — давайте боги да духи могучего леса, уж подсобите.

Пахучая жидкость полилась на ствол ближайшего дуба. Настойка подмёрзла, став тягучей, но всё же оставляла метки на коре. Старик поливал деревья вдоль тракта, постоянно взвешивая кувшин в руке и рассчитывая остаток вонючей жижи. Измученные кости двигались медленно, отдаваясь ноющей болью в мышцах и суставах, но он продолжал методично свою работу, шепча под нос семейную молитву. Слова терялись в свисте ветра между стволов, унося их в темноту.

Последние капли, старик выплеснул прямо на дорогу. Не меньше полторы сотни метров тракта даже сквозь мороз пахли похуже самого забитого хлева с разлитым элем. Старик спрятал пустой кувшин и осмотрев дорогу, протяжно выдохнул. Сумерки стали гуще, а слепые глаза и не заметили. Тёмные стволы терялись в наступающем мраке. Схватив палку, старик направился через широкий тракт, ворча из-за промокших ботинок и совсем заледеневших рук.

— Негоже мне так подохнуть, — подбадривал себя старик, ступая по глубокому снегу, пока встречный порыв ветра едва не отбросил его назад. — Вот вернусь, поболтаю с Бертой напоследок, вот тогда и заберёте.

Идти было всё труднее, а метель и вовсе разгневалась. Старик медленно шёл, сгорбившись, опираясь на палку и продолжая тихую молитву. Добравшись до второй стороны тракта, стало ясно, что деревья теперь не укроют. Лес трещал, нагруженные серыми шапками ветви ломались, вьюга забирала всё больше. Холодное полотно, закрывавшее корни и камни, насмешливо поблёскивало. Когда-то в молодости, старик находил такие картины прекрасными и завораживающими. Но сейчас он даже не поднимал головы. Тогда в жилах молодого лесничего текла горячая кровь, он мог преодолеть огромные расстояния, лишь бы принести своей жене-хохотушке редкостные вещицы и пёстрые ткани. Воспоминания далёкого прошлого захватывали усталый разум старика. На мгновение ему даже показалось, что он слышит родной смех в ветре, а его любимая Берта уже отворяет дверь подзывая. Маленькая иллюзия, что подарил разум, потянула старика вперёд и послышался хруст.

Берта и дом исчезли, а вместо смеха ветер завыл громче. Ногу пронзила острая боль, и стало чуть теплее. Всего на секунду. Старик попытался подтянуть её, но что-то крепко держало лодыжку. То ли толстые корни дерева, то ли ямка, не отпускали. И он сдался. С кряхтением присев, он облокотился больной спиной к дереву и поднял голову. Широкие лапы едва различались с земли, лишь немного позволяя увидеть чёрное небо. Старик вздохнул.

— Что ж ты поспешила? — обратился он к метели. — Дала бы старику помереть спокойно.

Метель не ответила. Старик сжался и закрыл глаза. Он вспоминал солнечные дни, когда они с женой ходили за грибами. Едва обвенчавшись, они перебрались из деревни в старый семейный домик. Хотя Берте жутко нравилось сплетничать с деревенскими девицами, танцевать у костра и болтать днями напролёт, она согласилась жить в глуши. Лишь бы любимый смог продолжить семейное дело лесничих. Берта не уставала твердить ему, что она счастлива так жить. Каждый день баловала хрустящим хлебом, вязала самые тёплые носки, наполняла скромную хижину уютом. Старик скучал по её смеху и по тому, как она нежно называла его своим ворчуном. Он печально улыбнулся её голосу из воспоминаний.

— Ну всё, забирай меня давай. Отпусти меня к ней. Устал я ждать встречи, — тихо вымолвил старик со стоном.

Нога уже не болела, холод поднимался по телу, вьюга убаюкивала. Старик не открывал глаз засыпая. Ему хотелось поскорее проснуться от ароматного запаха и тихой песни Берты. Ему всегда казалось, что в этой невысокой, но очень бойкой женщине скрывался какой-то волшебный источник сил и тепла. Она редко грустила, разбавляла его хмурость смехом, не обижалось на противный характер, скорее подшучивала. В тот день, когда он неловко и краснее предложил выйти за него, Берта сияла. Старик помнил, как подарил ей браслет от почившей матери в знак любви, как на следующий же день она принесла ему расшитое одеяло с милейшей вышивкой «Морин и Берта». Всю будущую неделю, пока в деревне готовилось празднество в честь их свадьбы, он докучал любимую вопросами. Не верил, что весёлая девчонка могла влюбиться в неприметного юношу с тяжёлым взглядом. Но Берта лишь тепло смеялась и целовала, напоминала, что стоило ей увидеть его за игрой на свирели, больше она не смогла взглянуть на кого-то.

Так, они и проводили дни в своём маленьком мире на севере Высокого Леса. Он играл мелодии, Берта пела, пританцовывая. Хотя судьба оказалась зла к ним, и детей завести не удалось, они не горевали. Каждый день был наполнен любовью и теплом, звонким смехом и долгими разговорами. Пока с проливным осенним дождём, Берта не оставила его. Она не жаловалась на боли или слабость, мирно уснула в своём кресле и навсегда закрыла глаза. Морин месяцами оплакивал жену. Сначала кричал и сердился, потом молча похоронил её у её любимой яблони. И замолк. Казалось, что вместе с её дыханием исчезла вся радость. Первые годы были особенно тяжкими. Морин продолжал следить за скотом и птицами, заваривал чай, как всегда, но каждый уголок напоминал ему о потери. Погрузившись в траур и молчание, он продолжал нести свой долг, дожидаясь старости.

Однажды, проводя еженедельный обход, он пришёл к яблоне. Но на месте пригорка, что давно покрылся цветами, зияла яма. Морин не знал, зачем и кто решил расхитить могилу. Кости Берты были разбросаны, а её шкатулка разломана. Проглотив комок в горле, он молча собрал скелет жены и вернулся в дом. Ему казалось, что так она будет целее. Потратив не одну неделю, ему удалось собрать любимую. Морин одел скелет в одно из самых красивых её платьев, надел расшитый платок и посадил на кресло. С годами он вновь начал слышать её голос. Это спасало от одиночества и тоски, придавало сил дожить отпущенное.

Дыхание становилось всё реже, усталый разум блуждал в памяти, пока рядом не прозвучало рычание.

— Вот и моё время настало, — тихо проворчал старик, не открывая глаз. — Все мы были рождены природой, и все мы послужим ей после смерти.

Рычание приближалось с разных сторон, но Морин не боялся. Самое страшное он уже пережил. И сделав последний вздох, Морин приготовился. Но вместо рвущих клыков и горячего дыхания, он почувствовал другое. Толчок в бок и лёд у губ, а рык сменился скулежом. И наконец-то настала тишина.