Миссия — отдых! Король Муфаса
📖 Глава 2. II. Лекарство от кошмаров
Гости внизу ещё толпятся, отмечая местный Новый год, значительная их часть наверняка окружает Газелле. Музыка продолжает звучать, доносясь до верхних этажей отеля. Пуберт откидывает одеяло и медленно поднимается. Йорунн что-то бормочет неразборчиво во сне, и Пуберт тихо, чтобы не разбудить её, встаёт с кровати и подходит к открытому балкону. Сладкий и терпкий воздух Востока, как сказала Йорунн, помогает ей чувствовать себя расслабленной. Но такой в кровати она себя не чувствовала, усмехается про себя Пуберт. Залетающий прохладный ночной воздух и впрямь прекрасен, но до сих пор шумно. Пуберт едва успевает протянуть лапу к двери, как та с оглушительным грохотом закрывается. И воцаряется мёртвая тишина.
И снова перед глазами — тюремная решётка. Снова пространство ограничено. Глаза Пуберта широко распахиваются в страхе.
Нет. Опять.
Пуберт не первый раз погружается в старый кошмар. Нет возможности вырваться из его оков, такие кошмары для него — худшая из тюрем. Разве ему не хватило страданий в реальной? Снова он видит устремлённые на него взгляды, полные ярости, злобы и ненависти. В груди сдавливает от страха — что бы сделали с Пубертом все эти заключённые, не отделяй его от них стальная решётка? Пуберт жмурится до боли в глазах, стискивает лапами голову, сжимается в комок. Не видеть. Не ощущать. Не находиться здесь. Сдёрнуть с себя ненавистную тюремную робу, чтобы она никогда не касалась его тела… но лапы оттягивают тяжёлые — тяжелее обычного — налапники. А ноги будто прирастают к полу. Решётка отдаляется от Пуберта, и голоса стихают. Словно из воздуха, возникает знакомая плотная фигура. Пухлая широкая морда, узкие щёлочки глаз… и обнажённые когти.
— Ты предал меня! — рычит Милтон Рысевич, скалясь. — Ты не справился! Ты обещал. И где мы, благодаря твоим стараниям?
Здесь Пуберт превращается в испуганного и дрожащего. Страх затапливает его ледяными волнами — он помнит силу отца в тот день.
— Я всегда знал, что на тебя невозможно положиться, — повышает голос Милтон. — Ты всегда был для меня позором, который по недоразумению носит фамилию семьи. Позором предков! Даже дураком не надо быть, чтобы подставить всё под удар.
Пуберт пытается возразить, хоть слово вставить в свою защиту, но все силы покидают его. И зубы будто склеены, он только мычание издаёт.
— Мне достаточно твоего общества, — вновь хмуро говорит ему отец. — Хоть есть достойные, кроме тебя.
Голос Милтона, как всегда, холоднее льда, режет острее стали. Он грузно поворачивается и уходит.
— А ну стой! — слышит Пуберт собственный голос.
Милтон и Пуберт оборачиваются. Пуберт в недоумении смотрит на себя привычного, но немного повыше. В глазах того Пуберта — ни следа страха, и смотрит он на Милтона уверенно. И исходят от него волны какой-то агрессии.
— Тебе достаточно только твоего общества, — ледяным голосом молвит второй Пуберт, а у настоящего от голоса двойника бегут мурашки по спине. — Ты ничего не видел вокруг себя, упивался собственным величием, а на детей не обращал внимания. Особенно на меня.
— Не смей! — шипит Милтон и вытягивает лапу с выпущенными когтями. Заносит для удара, но копия Пуберта только смеётся — таким же ледяным смехом, как Милтон.
— Я бы не советовал, — качает головой двойник. — Китти и Кэттрика ты просто выталкивал вперёд себя, как живой щит, и что это тебе дало, Милтон? Щит-то при тебе сейчас, но прочность потерял. Отцы защищают своих детей, только к тебе это никогда не относилось.
— Ты не мой сын! — рявкает Милтон. — Не мой!
Двойник Пуберта запрокидывает голову и хохочет.
— Так ты ничего не знаешь! — выдавливает он между приступами хохота. — Мама тебе ничего не сказала. Ну ты даёшь, старый толстый пень. Будь ты умнее, Милтон, читал бы не только клятый дневник прадеда, но и медицинские справочники.
Удар прерывает резкие и обличительные слова. «Пуберт» пятится, прижимает лапы к щеке, в которой когти Милтона оставляют глубокие рваные борозды. На пол льётся кровь, но двойник только осклабляется, обнажая окровавленные клыки и зубы. В следующий миг раны заживают, а в лапе лже-Пуберта оказывается длинный кинжал. Он делает к Милтону шаг, хватает его за горло, а приросший к полу Пуберт даже не в силах остановить его. Холодная сталь дважды входит Милтону точно в сердце.
— Я — твой сын, — рычит двойник. — И всегда был твоим сыном!
Оранжевая роба медленно превращается в красную, когда клинок выходит из груди. Милтон зажимает раны обеими лапами, сквозь пальцы бегут красные ручейки. Потом падает на пол с глухим стоном.
Злой Пуберт указывает окровавленным кинжалом на насмерть перепуганного двойника.
— Ты был таким в своих снах, Пуб. Разве не хотел ты этого в реальности?
Пуберт по-прежнему только мычит, голова его трясётся. Как и лапы, и колени, и ноги. Много было времени в тюрьме, чтобы подумать об отце, но смерти ему он не желал никогда. Что бы ни говорило ожившее фальшивое подсознание. Глаза затуманиваются слезами, когда он переводит взгляд на тучное тело Милтона, на его растекающуюся по полу кровь. Глаза двойника торжествующе блестят, когда он смотрит на труп, затем взгляд их обращается на Пуберта. Цвет их меняется.
— Я уже пускал кровь Рысевичам, — другим голосом возвещает двойник и превращается совсем в другую рысь. — Не откажусь ещё!
Пуберт судорожно вздыхает и ощущает запах алкоголя. Ещё одна фигура из прошлого.
— Я тебе говорил, что Рун не будет твоей, Рысевич? — спрашивает Дитрих, сжимая в лапе нож.
— Сгинь… — едва шепчет Пуберт.
Дитрих только хмурится. Резкое движение — и его нож рассекает морду и глаз Пуберта. Мир заполняется страшной болью, лапы чувствуют текущую кровь. Глаз вытекает из глазницы, второй заполняется кровью, мешая видеть, но сквозь шум боли в ушах Пуберт слышит и другой крик. Родной голос, нежный и любимый.
— Сынок, проснись! Я с тобой!
— Пуб, очнись! Очнись! — Ещё один голос, просто нежная музыка для слуха.
— Нет!
С этим криком Пуберт подскакивает в постели. Одеяло соскальзывает на пол.
— Милый, это сон, просто сон! — чуть не кричит Йорунн. — Я здесь, с тобой, Пуб!
— Нет, нет, нет… — монотонно вырывается у Пуберта.
Он вскакивает, ещё не осознавая, что вернулся в реальность, и подбегает к зеркалу. Ему до сих пор кажется, что лапы его залиты кровью. Пуберт смотрит на своё отражение. Оба глаза целы, но они полны слёз страха от пережитого. Сам Пуберт — такой же, как обычно, но весь трясётся от кисточек на ушах и до пяток. Грудь больно сдавливает, а вокруг будто пропадает весь воздух. Йорунн осторожно дотрагивается до локтя любимого, но Пуберт со стоном бессильно опускается на пол. Ни он, ни Йорунн не обращают внимания на то, что он полностью обнажён.
Кошмары с отцом для него — старая тема. Но такое он видит впервые.
Йорунн, быстро надев ночной халат, нажимает на кнопку вызова доктора. Кое-как поднимает с пола дрожащего Пуберта и усаживает на кровать. И только теперь он начинает воспринимать реальность. Только теперь оковы кошмара разрушены, а рядом нет ни презрительно ухмыляющегося Милтона, ни жестокого Дитриха. Только Йорунн, его любовь и поддержка.
Осознав, что обнажён, Пуберт осторожно оборачивается тонким одеялом. Несколько рваных вдохов и выдохов помогают ему прийти в себя, Йорунн успокаивающе гладит его плечи, щёки, шею и грудь. С нежностью целует, давая ему понять — вот настоящая реальность.
— Всё, милый. Ты не спишь, ты со мной, — шепчет она. — Успокаивайся и дыши. Вот, выпей.
Она протягивает Пуберту стакан с водой. Несколько судорожных глотков — и стакан пустой. Раздаётся стук в дверь, и Пуберт подпрыгивает. Даже негромкий стук кажется выстрелом…
— Я не хочу спать, — говорит Пуберт, сидя в кресле на балконе. — Боюсь спать.
— Это просто кошмар, Пуберт, — тихо возражает Йорунн.
Пуберт грустно усмехается, указывая на пристройки-лапы, светящиеся в лучах восходящего солнца.
— Не место для кошмаров, не находишь?
— Я не знаю, что сказать, Пуб, но… даже сейчас, после всего пережитого ты не можешь избавиться от мыслей об отце. В глубине души ты всё равно за него переживаешь. Пусть и терпел от него пренебрежение, которое потом переросло в настоящее зло.
— А я поддался этому злу, — некстати вспоминает Пуберт. — Порой, когда кажется, что всё позади, я чувствую себя обычным, а порой… когда прошлое вновь так о себе напоминает, я кажусь беззащитным. И это меня пугает, Рун. Я кажусь… слабым. И путаюсь в себе до сих пор.
— Нет, нет, милый! — Йорунн берёт Пуберта за лапу. — Ты не слабый, Пуб. Периоды отчаяния случаются у всех, те, кто высоко летал, падают больнее. Но сильные поднимаются, особенно когда им помогают друзья и те, кому они небезразличны. Ты тоже помог мне подняться, и теперь я счастлива с тобой.
— Знаю, Рун, — медленно кивает Пуберт. — Но тогда — и в этом сне особенно — я боялся себя. Будь это реальностью, я бы встретил мрак. А со своим отцом я окончательно стал плохим… тогда.
— Это было тогда, — будто подводя итог разговору, твёрдо говорит Йорунн. — Давно уже наступило «сейчас», Пуб. Плохим ты не стал. Ты из тех хороших, с которыми происходило много плохого. И это плохое тебя не сломило.
— А казалось бы — способно, — устало прикрывает глаза Пуберт. И откидывается в кресле.
Он чувствует, как Йорунн садится к нему на колени.
— Открой глаза, — просит она.
Пуберт колеблется, но покоряется. И видит перед собой глаза Йорунн, блещущие светом любви и нежности, тепла и заботы. Той Йорунн, которую он знает и любит, тепло которой он ощущает коленями. Йорунн придвигается к нему ближе и с лаской кладёт обе лапы на его пушистые щёки. Совсем по-матерински. Пуберт вспоминает те же бережные и нежные прикосновения Гелайены, когда он лежал в больнице…
— Что ты видишь? — спрашивает Йорунн.
Однако Пуберт молчит. Он видит не только Йорунн. Вспоминая вчерашнее, он видит её с собой рядом. И сегодня, и завтра, и послезавтра, и через неделю, и через две… В автографе от Газелле написаны не пустые слова. Пуберт смотрит в пронзительно-голубые глаза своей любимой, в свете солнца они кажутся больше и ярче небес. Сияние их сопровождает его давно.
— Нас… — отвечает Пуберт, после чего Йорунн целует его в лоб.
— Пусть такое прошлое будет сломлено, — говорит она. — Я знаю, что мы с тобой нужны друг другу, Пуб. А теперь почувствуй это всё…
Пуберт прислушивается к своим ощущениям. Тепло от красивого тела Йорунн, её внимательный взгляд, наполненный любовью и нежностью, насыщенные теми же чувствами прикосновения… и их вчерашняя любовная страсть. Огромный отель со всеми удобствами на огромном расстоянии от Анималийской Республики, здесь такая великолепная обстановка, располагающая к романтике и вызывающая желание постоянно улыбаться, добрые и приветливые соседи, приехавшие с Пубертом верные друзья, что никогда не бросят его в беде… И Йорунн, которая вскоре станет его женой.
Пуберт не говорит ни слова. Просто заключает любимую в объятия.
— Я настоящий Рысевич, — говорит он. — Но для тебя всегда буду просто Пубертом.