📖 Глава 3. Глава № 4:«Первый ход.»

Ночной воздух был прохладным и влажным, словно город только что выплакал все свои слёзы. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на мокрый асфальт, и в этих кругах танцевали маленькие мошки, привлечённые теплом.

Девушки скрылись за дверью подъезда. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от улицы. Квартира Канаэ находилась на третьем этаже, и вскоре в одном из окон зажёгся тёплый жёлтый свет, а на фоне штор мелькнули два силуэта.

Но мужчина в тени не спешил уходить.

Он стоял неподвижно, слившись с изогнутым стволом старого клёна. Дым от его сигареты поднимался вверх тонкой струйкой. Он ждал. Терпеливо. Профессионально.

Из приоткрытой форточки на третьем этаже донёсся смех. Женский. Лёгкий, короткий — одна из девушек что-то сказала, и обе рассмеялись. Мужчина замер. Не потому что узнал голос. Просто смех был похож на другой — тот, который он слышал много лет назад и с тех пор не слышал ни разу.

Он поднял руку, чтобы затушить сигарету о ствол, и пальцы дрогнули. Едва заметно. Он посмотрел на них, сжал в кулак и опустил.

Потом достал из кармана пальто чёрный телефон без опознавательных знаков. Поднял его, навёл на окно третьего этажа и сделал снимок. Не силуэтов. Просто света. Тёплого жёлтого прямоугольника на фоне тёмного фасада.

Он открыл галерею. Папку без названия. Сохранил новый снимок — и на секунду задержался на прежних. В папке уже были фотографии. Десятки. Разные дома, разные окна, разный свет — но всё тот же тёплый жёлтый прямоугольник, снятый с улицы, снизу, украдкой. Одна из фотографий была совсем старой — плёночной, отсканированной, с датой в углу. Год, который ничего не говорил случайному взгляду.

Мужчина смотрел на неё одну секунду. Потом закрыл галерею и набрал номер. Несколько гудков — и на том конце ответили.

— Мисс, — произнёс он тихим, хрипловатым голосом, — а вы точно уверены, что хотите этого?

Он замолчал, слушая ответ. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь глаза слегка сузились.

— Да, моя госпожа, — сказал он после паузы. — Я сделаю всё ради вас.

На том конце провода что-то коротко сказали. Мужчина убрал телефон в карман. Он ещё раз взглянул на светящееся окно, и уголок его губ дёрнулся в лёгкой усмешке. Затем он развернулся и пошёл по улице — не растворился, не исчез, а просто пошёл, как человек, у которого есть куда идти.

---

Серебристый Порше плавно катился по пустеющим улицам Токио. В салоне наступила тишина — та особенная, которая бывает после бурного разговора, когда каждый остаётся со своим.

Рен молчал. Его пальцы лежали на руле — расслабленно, почти недвижимо. Он смотрел на дорогу, и только лёгкая складка между бровями выдавала, что внутри него что-то происходит.

— То есть, — прервал молчание Рен, бросив короткий взгляд на Яширо, — ты теперь не только мой менеджер, но и помощник Катанами-сан в её новой роли?

Яширо, сидевший на пассажирском сиденье, кивнул:

— Именно. Я буду помогать ей с организационными вопросами, следить за расписанием и, если понадобится, отвлекать нежелательных посетителей. — Он усмехнулся. — Своего рода «тень» менеджера.

— И ты не против? Работать под началом Катанами-сан?

— Абсолютно, — ответил Яширо, и в его голосе послышалась лёгкая мечтательность, которую он тут же постарался скрыть. — Она производит впечатление организованного человека. Думаю, мы сработаемся.

Рен усмехнулся, заметив перемену в голосе менеджера, но решил не давить.

— Ну, тогда у нас отличная команда. Надеюсь, ты не будешь слишком строг к моим капризам.

— Это смотря какие капризы, — парировал Яширо, и оба рассмеялись.

Смех помог разрядить обстановку, но Рен всё ещё чувствовал, как внутри него разрастается странное волнение. Он перевёл разговор в другое русло:

— Слушай, Яширо… Ты заметил, как Кёко смотрела на меня сегодня, когда мы ужинали в закусочной?

Яширо приподнял бровь, и на его лице появилась хитрая улыбка:

— Заметил. Я вообще заметил, что она на тебя смотрит почти всегда, когда думает, что никто не видит. — Он сделал паузу. — Ты что, правда не замечаешь этого, Рен?

Рен нахмурился. Его пальцы на руле дрогнули.

— Я думал, это актёрское обаяние. Или профессиональная вежливость. Она всегда краснеет, когда я делаю ей комплименты, но ведь она краснеет и перед другими актёрами на съёмках.

— Нет, Рен. Это совсем другой взгляд. Когда она смотрит на тебя, в её глазах светится что-то такое, чего нет, когда она смотрит на других.

Рен замолчал. В голове проносились обрывки воспоминаний: как Кёко смотрела на него в гримёрке, как её щёки заливал румянец, когда он брал её за руку, как она задерживала дыхание, когда он приближался слишком близко.

— Яширо, — сказал он медленно, — ты хочешь сказать, что мои чувства могут быть взаимны?

Яширо вздохнул, словно учитель, который устал объяснять очевидное нерадивому ученику.

— Рен, я скажу тебе больше. Я уверен, что она влюблена в тебя. И не просто влюблена, а по уши. Просто она слишком боится признаться — как и ты.

В салоне повисла тишина. Рен смотрел на дорогу, но видел перед собой только лицо Кёко: её улыбку, её глаза, её смущение.

Он поднял телефон и набрал номер Такарады.

Гудки раздавались долго. Наконец на том конце провода послышался сонный, слегка охрипший голос президента:

— Да, Рен? Ты что-то хотел? Зачем звонишь в такое время?

Рен сжал телефон.

— Да, случилось, президент. Кое-что важное.

— И что же случилось?

— Мне тут одна птичка нашептала, — начал Рен, и его голос стал тише, — что ты отругал Сецуку за то, что она поставила засос Каину. Это правда?

Наступила тишина. Такарада явно проснулся окончательно.

— Это что же за птичка такая? Случайно не Кёко?

— Да, это Кёко! — вмешался Яширо, наклоняясь к телефону. — Она нам всё рассказала в машине.

— Так стоп, — голос Такарады стал резче. — Юкихито, ты что, рядом с Реном?

— Да, он со мной, — подтвердил Рен.

— Но о том, что вы играете семейку Хилл, никто не должен был знать! Это был секретный проект!

— А то, что Яширо теперь вместе с Катанами-сан играют роль нашего менеджера и помощника менеджера, — произнёс Рен, — ты не против, надеюсь? Они будут помогать нам в новой игре.

Он сделал паузу.

— И за то, что ты отругал Кёко за то, в чём она не виновата, — добавил он, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным, — это я виноват. Это я заигрался и сам спровоцировал её на эту близость. Я попросил её об этом. Я сам хотел… — Он замолчал на мгновение. — Это я не смог проконтролировать свои чувства.

В трубке наступила долгая, тяжёлая тишина. Рен слышал, как Такарада глубоко вздыхает.

— Ого, Рен, — наконец произнёс президент. — Неужели ты сам спровоцировал эту близость? Ты, который всегда держишь всё под контролем?

— Да, — просто ответил Рен.

Пауза.

— Ты отругал её. За то, что я сделал. — Он помолчал. — Она не спала из-за этого всю ночь. Ты знал?

Такарада молчал. Рен продолжил — тихо, почти ровно:

— Я не спал тоже. Но у меня была причина. А у неё — нет.

Тишина в трубке стала плотной. Такарада не ответил сразу. Когда он заговорил, голос его был другим — без усмешки.

— Понял, Рен.

— Яширо, зайди завтра ко мне в кабинет с Катанами-сан, — сказал он после паузы. — Надо обговорить вашу работу в качестве сопровождения Хиллов и ваши образы. Вы должны соответствовать этим двоим.

— Хорошо, — ответил Яширо.

— Всё, президент, — сказал Рен и нажал «отбой».

Он положил телефон на центральную консоль и выдохнул. В салоне стало тихо.

Яширо посмотрел на него.

— И что теперь?

Рен молчал. Он смотрел на дорогу, и в его голове проносились мысли — быстрые, холодные, расчётливые. Он привык анализировать. Он привык контролировать. Но сейчас контроля не было.

И было другое — то, что всплыло неожиданно, само, как поднимается со дна то, что долго лежало.

Съёмочная площадка. Между дублями. Он сидел в углу сценария, спиной ко всем, и не видел, что происходит за его спиной. А Кёко стояла в двух метрах — он понял это только сейчас, по памяти, по звуку шагов, которые тогда не зарегистрировал. Она поправляла прядь за ухо. Медленно, вдумчиво. Потом убирала обратно. И снова поправляла. Как будто репетировала жест — как выглядеть, если он вдруг обернётся.

Он не обернулся. Прочитал ещё полстраницы. И только через двадцать минут поднял голову — а её уже не было.

Тогда он ничего не почувствовал. А сейчас, в машине, ночью, почувствовал. Поздно.

— Яширо, — сказал он наконец.

— Что?

— Пристегнись.

Яширо посмотрел на него, но спорить не стал. Щёлкнул ремень. Рен нажал на газ — плавно, без рывка. Порше ускорился, но не рванул. Скорость росла постепенно, уверенно, как всё, что делал Рен.

— Ты куда? — спросил Яширо. — Мы же должны были…

— Я знаю, что я должен.

Машина шла по ночным улицам. Рен не гнал. Он вёл так, как вёл всегда — уверенно, точно, без лишних эмоций.

Они доехали до дома Яширо. Рен остановился у подъезда, заглушил двигатель и повернулся к менеджеру.

— Спасибо.

Яширо отстегнул ремень и посмотрел на него.

— Рен, я не знаю, что ты собираешься делать. Но что бы это ни было — не тяни. Ты слишком долго ждал.

Рен кивнул. Он ничего не ответил.

Яширо вышел из машины, закрыл дверцу и, помедлив секунду, наклонился к открытому окну:

— Удачи.

Он развернулся и пошёл к подъезду. Рен смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Затем он остался один.

Он сидел в машине, положив руки на руль. Ночной город жил своей жизнью — где-то сигналили машины, где-то светились окна, где-то шли люди.

«Ты слишком долго ждал».

Это была правда.

Он завёл двигатель.

---

Яширо не пошёл домой сразу. Он стоял в тени подъезда, смотрел, как серебристый Порше разворачивается и уходит в сторону центра, и только потом достал телефон. Набрал номер. Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — сонный голос Канаэ.

— Катанами-сан, — сказал Яширо тихо. — Это Юкихито. Простите за поздний звонок.

Пауза. Он услышал, как она села — скрипнула кровать.

— Что-то случилось?

— К вам едут. Точнее, к Кёко-чан. — Он помолчал секунду. — Рен.

— Что? — Голос Канаэ стал резче. — В два часа ночи?

— Да. Он не в себе. Точнее, в себе, но… — Яширо вздохнул. — Он решил, что больше ждать не будет.

На том конце провода повисла тишина. Потом Канаэ тихо, почти шёпотом, спросила:

— Он с цветами?

— С букетом. Большим.

Канаэ фыркнула — коротко, без злобы.

— Ну хоть не с пустыми руками.

— Катанами-сан, — сказал Яширо мягче, — не закрывайте дверь. И… присмотрите за ней. Пожалуйста.

Пауза.

— Присмотрю, — ответила Канаэ. И, помедлив, добавила: — Спасибо, что позвонили, Юкихито-сан.

— Просто Юкихито.

— Юкихито, — повторила она, и в её голосе послышалась улыбка. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Катанами-сан.

Он сбросил вызов, убрал телефон в карман и пошёл домой.

---

Канаэ положила телефон на тумбочку и посидела секунду. Потом встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в комнату Кёко была приоткрыта. Из-под двери тянулась полоска света.

Она остановилась. Подняла руку, чтобы постучать — и не стала. Опустила. Постояла. Потом тихо пошла на кухню и поставила чайник.

Если Рен приедет — будет чай. Если не приедет — тоже будет чай.

---

Рен не поехал домой. Он поехал к цветочному магазину — круглосуточному, ярко освещённому, единственному на весь квартал. За стеклом виднелись ряды свежих цветов — розы, лилии, хризантемы.

Он зашёл внутрь. Продавщица, молодая девушка с усталым, но приветливым лицом, подняла на него взгляд. На мгновение она узнала знаменитого актёра, но профессиональная выдержка взяла верх.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны самые красивые цветы. Для девушки.

Она кивнула и повела рукой в сторону стойки — огромный букет из белых роз вперемешку с нежными пионами и веточками эвкалипта.

— Возьмите этот. Белые розы — искренность. Пионы — страсть.

Рен смотрел на букет. Он был правильный. Слишком правильный. Как декорация в кадре. Он уже собирался кивнуть, когда заметил среди белых лепестков что-то чужеродное — маленькую пластиковую веточку с чёрным котом на конце. Дешёвый сувенир, который кто-то забыл или нарочно вставил в композицию.

— А это что? — спросил он.

Продавщица проследила за его взглядом и смутилась:

— Ой. Это, наверное, осталось от детского набора. Я сейчас уберу.

— Не надо, — сказал Рен.

Она посмотрела на него с недоумением.

— Оставьте. Так лучше.

Он не знал почему. Просто знал, что Кёко бы это понравилось. Что она бы заметила этого кота раньше, чем все розы вместе взятые, и рассмеялась. И этот смех стоил больше, чем правильная композиция.

— Упакуйте, пожалуйста.

Через пять минут он вышел из магазина с огромным букетом в руках. Он положил его на пассажирское сиденье, бережно поправил лепестки — и не тронул кота. Сел за руль. Взглянул на ночное небо.

— Кёко, — сказал он тихо. — Я еду.

Он завёл двигатель. Порше тронулся с места, и вскоре его огни скрылись за поворотом.

---

В квартире Канаэ было тихо. Чайник на кухне уже остыл — Канаэ не стала ждать, налила себе чашку, выпила и ушла к себе, оставив дверь в коридор приоткрытой.

Кёко лежала в постели, не спала. Смотрела в потолок — туда, где трещина делила штукатурку на две неровные половины. Она не знала, что Рен едет. Она просто думала о нём — как думала каждый вечер последние недели. Об его голосе. О том, как он сказал «спасибо» сегодня. О том, как его рука на секунду коснулась её руки, когда он передавал папку.

Она закрыла глаза.

Где-то далеко, в другом конце ночного Токио, серебристый Порше прошёл поворот.