Голос прорицателя sdanilova@mail.ru
📖 Глава 3. Пророчество во тьме
В дворцовой колоннаде было темно и прохладно. С женской половины дворца доносился приятный запах сушёной лаванды и шерсти, которую пряли служанки.
Пенелопа стояла, прислонившись к одной из колонн. Она не хотела видеть того, как лук её мужа достался на растерзание её наглым женихам. Но слышала она всё: и злобствование не справившихся со своими попытками Антиноя и Эвримаха, и раскат грома, возвещающий о том, что должно свершиться что-то великое, и пение тетивы, объявившее победителя в состязании, и то, как её муж наконец-то явил всем своё истинное лицо, и испуганные крики мечущейся по зале толпы.
- Царица, - тихо, почти беззвучно позвал Лейод, шагнув из тени.
Пенелопа вздрогнула и отшатнулась, но, узнав жреца, она не закричала. В её тёмных глазах, уставших от слёз и многолетнего ожидания, отразилось лишь глубокое настороженное удивление.
- Лейод? – спросила она. – Почему ты здесь? Твоё место там, у чаши с вином, среди тех, кто делит чужое имущество!
- Моё место в могиле, если я останусь там хоть на миг, - жрец сделал шаг ближе и опустился на колени. – Я пришёл просить не твоей руки, Пенелопа, а твоей защиты. Да, я совершил грех, сев за одним столом с Антиноем, Эвримахом и остальными, но в твоём доме я никого не обидел ни словом, ни действием. Теперь же в свой родной дом вернулся твой муж, и он не оставит в живых никого, кто был хоть как-то причастен к тому, что здесь творилось.
Пенелопа молчала. Лицо её оставалось спокойным, но во взгляде промелькнула искра – холодная, торжествующая и страшная.
- Ты же прорицатель, Лейод, - наконец произнесла она. – Так обратись к своим богам. Зачем ты говоришь всё это мне?
- Позволь мне уйти из этого дома, царица! – голос Лейода сорвался на хрип –Прошу тебя, выведи меня отсюда! Я уплыву на попутном корабле, я навсегда забуду дорогу к Итаке!
- Отсюда не выйти, Лейод, - твёрдо сказала Пенелопа, и в её голосе звякнуло железо. – Телемах приказал накрепко запереть все двери и входные ворота. Ключи у старого свинопаса Эвмея, и он не откроет двери никому. Никто не выйдет отсюда живым. Ни праведник, ни грешник. Месть того, чей дом разорён, а мир – разрушен, не знает полумер.
Лейод в ужасе отшатнулся, став белее собственных жреческих одежд. Колесо рока пришло в движение, и теперь только чудо могло спасти ему жизнь.
- Значит, я обречён? – прорицатель не смог сдержать слёз. – Я должен погибнуть вместе со всеми лишь из-за того, что просто смотрел на их бесчинства?
Пенелопа опустила голову и её покрывало слегка качнулось, закрывая лицо.
- Ищи укрытия, жрец, - тихо сказала она. –Ищи место, куда не долетит стрела и где не блеснёт клинок. Если боги будут к тебе благосклонны – они защитят тебя и остановят руку карающего. Но от меня не жди спасения. Нет здесь больше ни милосердия, ни сострадания. Осталась только месть.
Царица повернулась и стремительно пошла по коридору, оставив Лейода одного во тьме.
***
В кладовой, вырубленной в скалистом основании дворца, было темно и душно, и воздух, пропитанный запахом оливкового масла, вина, мешковины и просолённых шкур был таким густым, что забивал дыхание.
Когда Лейод, задыхаясь от страха, ввалился в полумрак, там уже был глашатай Медонт, который убежал из пиршественной залы сразу же, как узнал, кто скрывался под маской странника-нищего, согнувшего боевой лук. Он стоял посреди узкого прохода между рядами огромных, в человеческий рост, глиняных амфор. Увидев бледного жреца, старик испуганно отпрянул, приложив палец к губам.
- Тихо ты, ради Зевса-громовержца! – прошипел глашатай, хватая Лейода за рукав. – Зачем ты пришёл? Если сюда ворвутся, нас убьют обоих!
- Медонт, помоги! – взмолился Лейод сквозь слёзы. – Все двери заперты, Эвмей никого не выпускает. Там, в зале… там сейчас прольётся столько крови, что в ней захлебнётся весь дворец. Спрячь меня… я не хочу умирать!
Медонту стало жаль молодого жреца. Он знал, что Лейод был единственным из женихов, кто осуждал и пытался унять их буйство, и понимал, что выгнать его за порог было бы равносильно убийству.
- Сюда, быстро! – скомандовал старик и потащил Лейода в самый дальний угол кладовой, в укромное место, которое он уже приготовил для себя самого.
- Лезь за них, к самой стене, - прошептал Медонт, указывая на три пустые треснувшие амфоры. – Сожмись в комок, твои белые одежды горят во тьме, как дворцовые факелы!
Лейод послушно втиснулся в щель, ободрав локти о каменную стену. Медонт, кряхтя от натуги, придвинул поближе ещё одну пустую амфору, почти полностью перекрывая обзор. Затем старик развернул огромную, пахнущую солью воловью шкуру.
- Накройся с головой, - приказал глашатай, набрасывая шкуру на жреца. – Если даже в тебя ударят копьём или пустят стрелу – толстая и прочная коровья кожа смягчит удар. Не шевелись и не шуми, Лейод. Что бы ты ни услышал – ни звука, иначе мы пропали!
Сам Медонт, которому было больше негде спрятаться, запер дверь на задвижку и опустился на пол прямо перед амфорами, с головой закутавшись в мешковину и превратившись в бесформенную кучу тряпья.
Внезапно за дверью раздались звуки, от которых оба мужчины замерли. Это был топот ног, а затем - удары, сотрясающие дубовую дверь.
- Одиссей, пощади! – раздался отчаянный вопль, и Лейод узнал голос Эвримаха. – Милосердия, милосердия…
Послышался страшный, леденящий свист летящей стрелы, и крик Эвримаха оборвался. Задвижка слетела под его бешеными ударами, дверь распахнулась, и Эвримах упал замертво со стрелой между лопаток. В дверной проём хлынул слепящий свет факелов, а за ним – страшный запах человеческой крови.
На пороге стоял Одиссей, сжимающий свой боевой лук, а за его плечом, сжимая в руке окровавленное копьё, тяжело дышал юный Телемах.
Одиссей сделал шаг вперёд, и пошатнулся, споткнувшись о кучу тряпья.
- Кто здесь? – громовой голос царя заставил глашатая выбраться из-под мешковины и пасть ниц. – Медонт?! Вот уж не думал я, что мой старый друг будет причастен ко всем безобразиям, что здесь творились!
- Пощады, царь! – взмолился старик. – Я не причастен к бесчинствам женихов, я всего лишь дворцовый слуга – и только!
- Отец, не губи невинного! – выкрикнул Телемах, хватая Одиссея за локоть. – Медонт заботился обо мне, когда я был ещё ребёнком, он всегда оберегал и меня, и мать!
- Счастье твоё, что за тебя заступился мой сын! – сказал царь, кивнув, и помог старому глашатаю подняться на ноги… но его чуткий слух уловил шорох и тихий стон в глубине кладовой. Одним движением руки он опрокинул пустую глиняную амфору, и та со звоном разлетелась на куски, обнажив фигуру жреца.
- А-а, прорицатель! – гневно вскричал Одиссей. – У тебя был выбор, но вместо того, чтобы просто покинуть этот дом, увидев, какие бесчинства в нём творятся, ты остался с этими псами, пожирал вместе с ними мой хлеб и пил моё вино, да ещё и благославлял их нечестивые пиры своими возлияниями! И, будучи жрецом, ты наверняка непрестанно молил богов о том, чтобы я сгинул в море, а тебе достались бы моя жена, мои богатства и трон царя Итаки! За это нет пощады, ты умрёшь следующим!
Одиссей выхватил меч из руки убитого Эвримаха и уже занёс его… но его рука застыла, остановившись у горла Лейода. На лице жреца больше не было ни слёз, ни страха, а во взгляде не было рабской мольбы. Столкнувшись со смертью лицом к лицу, жрец вдруг почувствовал, как его разум заполняет ледяная пророческая ясность. Он посмотрел прямо в яростные глаза царя.
- Если голове и суждено сейчас слететь с моих плеч, то такова воля рока, и её никто не изменит, - заговорил Лейод с удивительной твёрдостью. – Но выслушай меня, ибо моими устами с тобой сейчас говорят сами боги! Проливая невинную кровь в собственном доме, ты нарушишь священный обычай гостеприимства, а поднять руку на служителя богов – святотатство! Ты сможешь очистить эти стены, но тебе никогда не очистить собственной совести! Кровь жреца станет твоим вечным проклятием, царь Итаки!
- Твои угрозы способны напугать лишь жалких трусов, но они – ничто для того, кто своими глазами видел ужасы войны и лицом к лицу сталкивался с опасностями морской пучины и неведомых островов! – ответил Одиссей. – Возмездие свершится, и тебе не удастся его избежать!
- Так слушай же моё последнее пророчество, Одиссей, сын Лаэрта! – голос прорицателя стал подобен набату, возвещающему о грядущей беде. - Если убьёшь меня – ты потеряешь вновь обретённый дом и расстанешься с женой и сыном – теперь уже навсегда. Родичи убитых тобой мужей поднимутся войной на Итаку, и ты будешь проклят собственным народом! Покой и благоденствие навсегда покинут этот дворец, и твой сын никогда не узнает мира на этой земле!
В кладовой воцарилась звенящая тишина. Царь тяжело дышал, в его душе боролись слепая ярость и древний суеверный страх перед гневом богов за убийство священнослужителя и перед зловещим пророчеством.
- Отец, опомнись! – прервал его раздумья Телемах. – Довольно крови, не бери грех на свой род, не навлекай на наш дом новую беду!
- Живи, жрец, - глухо произнёс Одиссей, опуская меч и отводя свою руку.
- Значит, мы можем уйти? Мы свободны? – робко спросил старый Медонт, поворачиваясь к выходу.
- Нет, - ответил царь. – Отныне ваша судьба в руках Телемаха. Он видел всё, что творилось в моём доме и знает о ваших деяниях лучше, чем кто-либо, поэтому на рассвете вы оба предстанете перед его судом в тронной зале.
Выходя из кладовой, Одиссей обменялся с сыном взглядом. Завтра на рассвете он узнает, достоин ли этот мальчик править Итакой.