📖 Глава 1. ***

Уцуки. Тринадцатый день.

Неделю назад нас с Юичиро пригласили в «Поместье глицинии» для обмена опытом с местными лекарями. Меня не слишком обрадовала перспектива работать в коллективе. Но если это требуется для общего блага, так тому и быть. Я оставлю своё недовольство, как уже оставила уютное убежище, и сделаю всё возможное, чтобы эта поездка принесла плоды.

Встретили нас прохладно. Шинобу-сама, моя будущая коллега, очень старательно пыталась скрыть брезгливость за приторной улыбочкой доброжелательности. В дороге до поместья и после, во время экскурсионной прогулки по лаборатории, она давала понять, что отношения между нами, будут носить исключительно деловой характер, а мой приезд — это вынужденная мера, продиктованная желанием мастера Убуяшики.

Я не держу зла. Я уже давно ничего не держу в сердце. Пусть всё то, что должно сохраниться, останется на этой бумаге, а остальное канет в лету. За долгие годы бессмертия, я хорошо усвоила, что всё вокруг подвержено переменчивости. И чувства, какие мы испытываем в настоящую минуту, подобны запущенным в небо фонарям — они улетучиваются слишком быстро. Хорошие и плохие. Поэтому так важно сохранить воспоминания о том, что по-настоящему дорого. И о нас прошедших. Ведь завтра всё может измениться, а самое главное — можем измениться мы сами.

Мне ли об этом не знать.

Лаборатория, где я сейчас пишу эти строки, располагается под поместьем. Видно, что заполненные приборами столы операционный угол и несколько шкафов с анатомическими трактатами, перенесли сюда недавно. Видимо, ещё одна вынужденная мера, связанная с моим приездом. Роптать мне, впрочем, не на что. Здесь есть всё необходимое для исследований, а недостающее, стоит только попросить, приносят мидзуното.

Работы хватает. Первые дни мы с Шинобу пытались усовершенствовать созданный её усилиями яд. Нам почти удалось добиться нужного результата, но вдруг начались усиленные тренировки столпов, и штатным лекарям понадобилась помощь. Пострадавших становилось всё больше. Многие приходили с переломами, других приносили с открытыми ранами. Уж не знаю, какими потугами охотники пытались закалиться, но из этого выходило больше вреда, чем пользы. Времени на исследования оставалось всё меньше. Приходилось работать днём и ночью. Для меня это не становилось проблемой, но Шинобу, бывало, засыпала за столом.

Дремлет она и сейчас, умаянная сумасшедшей вечерней беготнёй. А я закончила список доставки для мидзуното, прибрала рабочее место и собираюсь выйти наружу. День погас, воцарилась ночь — и теперь ничего не мешает небольшой прогулке.

Уцуки. Тринадцатый день, вечер.

Я встретила Танджиро. Он сильно изменился. Возмужал и окреп. Добродушный мальчишка с мечтательным взглядом стал уставшим от возложенного бремени мужчиной.

Я увидела его сидящим в темном коридоре на маленькой скамейке. Меня это взволновало. Не знаю почему. В бесплодных попытках повязать бинт на спину Танджиро напоминал ребёнка, взявшего слишком широкий пояс.

«Нужна помощь?»

Я подошла неслышно, мягко касаясь его плеч. Крепких и мускулистых. Плеч мужчины, закалённых изнурительными тренировками.

«Тамаё-сама!»

«Что тебя больше удивляет, Танджиро-кун, что мы встретились здесь, в обители охотников, или что я отпустила чёлку?»

Он был так ошарашен, что несколько мгновений силился подобрать слова. Этих секунд мне хватило, чтобы оценить рану. Неумело наложенный шов, немного выше поясницы, разошёлся. Ничего серьёзного, если вовремя оказать помощь. Правда бинт здесь послужит временным решением, и я ума не приложу, что дальше собирался делать Танджиро. Неужели он думал, что бинт, этакий подорожник: обвязал вокруг раны и всё прошло?

«Значит правда. — Улыбнулся Танджиро. — Когда думаешь о человеке, эти мысли приводят его к тебе. О, так вы отпустили чёлку?..»

«Тебе следовало бы думать о медпункте, а не о старой ворчунье. Да, я отпустила чёлку».

И пусть Танджиро не признавал во мне ворчунью, я только и делала, что ворчала по дороге в медицинский кабинет. Нет, положительно Танджиро не от мира сего. Сидеть в коридоре, пытаясь самостоятельно забинтовать рану вместо того, чтобы обратиться за помощью к лекарю — только потому, что ты боишься их беспокоить после тяжёлого дня. Ну что за мальчишка!

Лекари тоже хороши. Ушли на покой, закрыв кабинет. Дежурного, обязанного нести ночной пост, не оказалось. Пришлось идти в лабораторию обрабатывать рану заново.

Когда мы спустились, Шинобу ещё спала. Я усадила Танджиро на операционный стол. Зажгла светильник. Вооружившись хирургической иглой, встала за его спину. Ещё в коридоре мне стало понятно, что шов накладывал дилетант. Осмотрев рану ближе, я в этом убедилась.

«Будет не больно, — прошептала я на ухо.»

Не хотелось будить Шинобу. Ей, как никому другому, требовался покой. Поэтому мы говорили шёпотом. В целом, и светильник не стоило зажигать, но мне хотелось, чтобы Танджиро чувствовал себя комфортно.

«Вы и правда отпустили чёлку, — раздался шёпоток в ответ.»

«Мне идёт или раньше было лучше?»

Нельзя было допускать, чтобы он напрягался. Расслабить пациента — одно из главных правил лекаря.

«Думаю, вам всё идёт.»

Другого ответа я не ожидала.

«Моя мама тоже носила чёлку, — неожиданно продолжил Танджиро, и плечи его осунулись, словно под тяжестью воспоминаний.»

Он замолчал. Возможно понимая, что сказал лишнее, но скорее всего застыдившись этой секундой слабости и той нежности, какую вложил в ласковое слово мама.

«А какой она была, твоя мама?»

«Тёплой».

«Тёплой?»

«Да, тёплой. Она не просто поддерживала семейный очаг. Она была этим очагом, а мы — её угольками. И когда все собирались, дома становилось по-настоящему тепло. В студёную ли зиму, зябкой ли весной, теплота никогда нас не покидала. Возможно, поэтому среди других женщин отец выбрал именно её. Мама умела разгонять тучи одной улыбкой. И наказывать взглядом. Помню, как однажды отец рассказал мне про людей с чёрной кожей. «Они, — говорил он, — кочуют по бесплодным равнинам, покрытым песком, а над головами их всегда светит раскалённое солнце».

Стояло душное лето. От жары кружилась голова. Наслушавшись рассказов, я набрал после обеда добрые горсти сажи и растёр по телу, под стать чернокожим кочевникам. Тогда я ещё не знал, что цвет их кожи обусловлен расовой принадлежностью. А мама знала. Хлопоча над маленьким братом, она посмотрела на меня, черномазого бесёнка, с острым недовольством во взгляде. Ни одного слова не прозвучало, но я понял, что должен вернуть себе привычный цвет кожи. А отец — его так и пронзил тот взгляд! — помочь мне в этом.

Вы напоминаете мне маму».

Я давно закончила накладывать шов. Теперь перевязав рану, бережно проходилась мокрой тряпочкой по кровавым пятнам на его спине. Боги, как много шрамов! Как много синяков!

Бедный. Как тяжело ему приходится, и какие испытания ожидают его впереди!

Пальцы сами заскользили по крепким мускулам вдоль предплечья и вложились в его покрытые мозолями ладони. Я прижалась сзади, глубоким вдохом вбирая зудящую боль его шрамов и выдыхая одним долгим выдохом.

Его пальцы переплелись с моими.

Давно, очень и очень давно, мне не доводилось ощущать такой теплоты. Демоническая кровь, сковавшая хладом мои вены, таяла от прикосновения к спине Танджиро. Мы дышали вместе. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

«Береги себя, Танджиро-кун, пожалуйста, береги себя».

Он взглянул на свои ладони, на каждую царапину, очерченную моим ногтем.

«Да, Тамаё-сама».

«Да буду или да надо?»

Я почувствовала, как он улыбнулся.

И ощутила на себе чужой взгляд. Шинобу, занимающая кресло в углу, проснулась. Она не спешила вставать, и никак не выдавала своего присутствия. Только наблюдала широко открытыми глазами со своей всегдашней улыбочкой на губах. Сколько злобы было в этом взгляде! Какая ненависть пылала в нём! Из-за того ли, что мы с Танджиро предстали в двусмысленном положении? Или потому, что случайно разбудили?

Я медленно отпрянула от Танджиро, понимая, что переступила черту, пролегающую между пациентом и лекарем. Он воспринял это как конец приёма. Поднявшись, низко поклонился.

«Спасибо, Тамаё-сама».

«Будь здоров, Комадо Танджиро».

Никогда прежде, даже в дни нашей первой встречи, я не обращалась к нему «Комадо». Он что-то заподозрил. И вполне справедливо, посчитал за лучшее уйти.

Шинобу всё не поднималась, продолжая сидеть, однако теперь глаза её закрылись. Она не спала. Я чувствовала это. Как и бурлящую внутри неё ненависть.

Уцуки. Четырнадцатый день.

Пришла Незуко. В нашу последнюю встречу преобладание демонической крови серьёзно уменьшило её рост. Теперь же, она предстала во всей красоте цветущей молодости. Пухлые щёчки, глубокие глаза и чувствительные губки. Уверена, в скором будущем девочка пленит немало сердец.

С Шинобу, насколько я поняла, Незуко не ладила. Когда она спустилась в лабораторию, моя дорогая коллега, метнула на неё гневный взгляд, как бы имея в виду, что ей здесь не место. Ей здесь и правда не место, но мне слишком хотелось поправить цветочек в её волосах. Поэтому я жестом просила подойти ближе.

«Тамаё-сама! — Радовалась малышка, (надо же, какой у неё низкий голос.) — Танджиро рассказал, что видел вас вчерашним вечером. Я ему сначала не поверила, а потом вспомнила, что вы учёная, и если вам и быть в поместье, то только с Шинобу-сама».

Она так искренне рассказывала о попытках найти меня, о том, сколько хлопот доставила лекарям наверху, что я не удержалась от маленького каприза и предложила Незуко стать младшей ассистенткой. Работа не пыльная: принеси да подай. Даже такая малышка легко справится.

За столом закашляла Шинобу. С момента прихода Незуко она часто кашляет. Стоит моей малышке тронуть колбу или взять книгу с полки — звучит неизменное «кхм-кхм».

Может ей посоветовать чай с шалфеем? Он полезен для горла.

Вечер.

«Прошу прощения за доставленные неудобства!»

Такими словами обескуражил меня Танджиро. Он явился поздно вечером, когда мы с малышкой — не могу перестать называть так Незуко — заканчивали промывать колбочки. В сущности, ему не за что было извиняться. Его сестра не доставляла неудобства, напротив, помогала скрасить скучные часы исследований. И сбивала спесивую улыбочку с Шинобу. За это ей отдельная благодарность.

«Перестань, Танджиро, иначе я обижусь».

«Простите, Тамаё-сама, я не думал, что Незуко!..»

«Хватит, Танджиро, — отрезала я, — если Незуко и доставила неудобство наверху, то с лихвой отплатила помощью внизу.»

И не думаю, что кто-нибудь всерьёз может обижаться на это чудесное создание.

«Лучше скажи мне, Танджиро, что это значит?»

«Да, — карикатурно насупилась Незуко, — что это значит?»

Пришла наша пора идти в наступление.

Танджиро стыдливо опустил глаза. Думаю, он сразу понял, что речь идёт о его синяках. Бедняга. Всё лицо опухло. Я знала, что тренировки столпов отличаются особой жестокостью, максимально приближенной к настоящему бою. Там нет места слабым. Но это переходило все границы. Если так и дальше продолжится, от него живого места не останется.

Я велела ему садиться на операционный стол, а Незуко попросила принести мазь. Танджиро пытался сопротивляться, говорил, что в полном порядке. Возможно, против одной заботливой женщины это сумело бы спасти. Но не против двух.

«Хватит ерепениться! — повысила голос Незуко. — Молчи и принимай помощь».

«Спасибо, Тамаё-сама!»

«Я сказала: молча принимай помощь.»

«Что, даже спасибо не сказать?»

«Женщины ценят поступки, а не слова.»

Боги, ну что за девочка растёт!

В эти минуты, нанося мазь на лицо Танджиро и слушая их шутливые пререкания, мне вспомнились дети. Мои дети. Я забыла их лица, и даже записанные в дневнике имена давно затерялись среди сотен страниц. Чтобы я сказала, явись они с синяками? Стала бы ругать или утешать? А как поступила бы Комадо-сама? После вчерашнего разговора я стала ловить себя на мысли, что невольно проецирую её образ на себя, особенно когда рядом Танджиро.

«Тамаё-сама, а вы хотите сходить на фестиваль? — неожиданно спросил Танджиро. — Столпы устраивают празднество по случаю завершения экзаменационных тренировок. Ждать осталось недолго.»

К тому моменту я закончила наносить мазь на его лицо и теперь обдувала, чтобы быстрее высохла. Не знаю почему, но мне показалось, что так сделала бы его матушка.

«Я не хожу на фестивали, Танджиро-кун.»

«А если со мной?»

Я подула ему в глаза, заставляя зажмурить этот пронизывающий насквозь взгляд — по-детски искренний, наполненный обожания и доверия. Под ним становилось невозможно солгать. Ни ему, ни себе.

«Танджиро-кун, друг мой, тебе не досталась хорошая компаньонка? Кто-нибудь (мне так и резало сказать «ровесник») из охотников?»

«В наших рядах мало девушек, — вставила свои пять копеек Незуко. — И многие заняты».

Я довольствовалась таким объяснением. Нет, пожалуй, я хотела такого логичного и лаконичного объяснения.

«И нет свободных?»

«Я не искал, — признался Танджиро.»

«Попробуй поискать.»

Развернувшись, я села за стол, ограждаясь от разговора медицинскими записями. Не хотелось вновь встречаться с этим его взглядом, слишком преданным и нежным. Я знала, что не устою. Соглашусь, а потом буду долго жалеть.

Никакого конкретного ответа я не дала. Сказала только, что нам не следует появляться вместе на подобных праздниках. Это может породить ненужные слухи. Тем более зачем искать компаньонку если существует младшая сестра. Да и Шинобу-сама, если на то пошло, может подойти на эту роль. Если избавиться от кашля, разумеется.

Пробормотав что-то, Танджиро поклонился и ушёл. Вслед за ним ушла Незуко. Я осталась одна. Я всегда остаюсь одна. Таков мой удел — проклятье, подаренное вместе с бессмертием. Конечно, со мной рядом Юичиро. Но нет, это другое. Он дополняет моё одиночество, но нет никакого, кто сумел бы его развеять. И даже гостя́ в «Поместье глицинии» и встречаясь с пациентами едва не каждый день, я ещё больше погружаюсь в своё, личное одиночество.

Смог бы Танджиро помочь мне? Не хочу пятнать бумагу этими размышлениями. Тщетными грёзами, недостойными жизни. Я скорее сгорю на солнце, чем позволю ему повторить сегодняшнее предложение.

Он человек, я — демон. Ему девятнадцать, мне больше, намного, намного больше. И самое главное: у него вся жизнь впереди, а у меня одно застывшее мгновение.

Уцуки. Семнадцатый день.

Танджиро сегодня не пришёл. Надеюсь, у него всё хорошо.

Уцуки. Восемнадцатый день.

И сегодня моего завсегдатая не было видно.

Незуко тоже не пришла помогать. Юичиро говорит, что малышка прячется от Зеницу, чтобы не отвечать на его предложение вместе пойти на фестиваль. Может Танджиро тоже меня избегает? Представляю, как ему сейчас стыдно. Получать отказ всегда неприятно, особенно когда ты проходишь через этот нежный возраст и для тебя существует только «да» и «нет». Я уже не помню, какой была в отрочестве. И не хочу помнить. Зато Юичиро служит хорошим примером для понимания молодёжи. Он обратился в демона не так давно, и по всему ещё молодой. Думаю, ему, как и Танджиро, свойственен юношеский максимализм.

Надеюсь, завтра он зайдёт навестить свою «ворчунью». А впрочем, что ему здесь делать?..

Уцуки. Девятнадцатый день.

Сегодня после обеда принесли того самого Зеницу, от которого моя малышка бегала в последние дни. Его так отделали, что сам он не мог двигаться. Сломанная рука, выбитые зубы, вместо уха огромный синий бугор… На помощь юноше кинулись все свободные лекари. В том числе и я.

Намного позже, когда Зеницу стало лучше, он рассказал нам про случившееся накануне.

Среди наставников есть один под именем Санеми Шинадзугава, известный как столп ветра. Тренировки у него, по словам Зеницу, тот ещё ад. Он не проявляет жалости. Никогда и ни к кому. Давит до последнего, пока ученик не потеряет сознание. И добавляет за «слабые стремления». Танджиро он сразу невзлюбил. То ли из-за его помощи более слабым товарищам, то ли по каким-то личным причинам. Словом, моему завсегдатаю прилетало больше остальных. Незуко, как и мне, это не понравилось. Но в отличие от меня она прямо высказала всё Шинадзугаве. Ему не пришёлся по духу такой тон. Дошло до драки. Танджиро заступился за сестру. И, насколько становилось понятно по сбивчивым словам рассказчика, Незуко обратилась к демонической силе.

Теперь Комадо под «домашним арестом».

Юичиро уже побежал выяснить подробности. Чувствую, его торопит не только желание угодить любимой наставнице.

Полночь.

Комната, куда заточили Комадо, располагалась в отдалённом коридоре общежития. Дождавшись заката, мы с Юичиро отправились проведать заключённых. С собой взяли немного сластей, горячего чая и баночку с мазью.

Нас не ждали, а мы пришли.

«Тамаё-сама!»

Танджиро был удивлён ничуть не меньше, чем в день нашей первой встречи. Подпрыгнув с места, он поспешил избавить Юичиро от подноса.

Мы расположились вокруг маленького столика. Юичиро сел рядом с Незуко. Меня это нисколько не удивило. Пока Танджиро хлопотал над чаем, я успела сделать несколько замечаний интерьеру. Всё вокруг указывало на расположение к заключённым. Их не ограничивали ни в продуктах, ни в досуге. Книжный шкафчик, заполненный романами Коё,Японские автор исторических романов. разложенная партия в маджонг, альбом с претензиями на художества. По всему выходило: Комадо не скучали в ожидании суда.

«Простите за причинённые неудобства, Тамаё-сама.»

Поклонившись, Танджиро опустился напротив.

«Ерунда, — отмахнулась я. — Лучше скажите, что произошло с Шинадзугавой? Если я правильно понимаю, вашему положению не позавидуешь.»

Этот вопрос здорово смутил Комадо. Они заговорщицки переглянулись и рассказали версию событий, уже известную мне от Зеницу. Заученную и слишком складную. Я осталась недовольна. Рассчитывала вызнать нечто такое, что стало бы козырем в нашем рукаве против партии Шинадзугавы. В итоге — одни недомолвки.

Пусть так. Если Комадо мне — даже мне! — не доверяют, значит, есть важные причины. Это не поколебло моего желания помочь им, но здорово разозлило.

Немного позже, когда чайник опустел, Юичиро с Незуко отсели к окошку подышать свежим воздухом. Я занялась новыми ранами Танджиро. Дорогой пациент обнажил покрытый шрамами торс. Я помогла снять недавно наложенный бинт и сразу принялась наносить мазь на новый рубец, пересекающий ключицу.

«Холодная, — заметил Танджиро.»

«Терпи.»

«Терплю.»

«Я заметила. И давно? — Я поровняла его голову так, чтобы наши взгляды встретились, — отвечай, Танджиро-кун.»

В том, что предыдущую рану оставил Шинадзугава, как и в том, что сделал он это, превысив свои полномочия наставника, я теперь не сомневалась. Если слухи о столпе ветра хотя бы отчасти правдивы, должно быть, это несносный человек. Большой задира и бретёр. Уверена, Танджиро быстро стал его жертвой. Одним из «примеров».

«Пожалуйста, не смотрите на меня так, Тамаё-сама.»

«Как по-твоему я смотрю?»

«Как на мальчика, перепачканного сажей.»

Я живо вспомнила рассказанное в подземной лаборатории. Это немного остудило моё стремление к дознанию. И честно признаюсь себе: польстило.

Значит, у меня тоже такой взгляд. Надо же, а мне всегда казалось, эти остекленевшие и поблеклые пустышки не хранят ничего, кроме застывших страданий.

«От вас вкусно пахнет, — заметил Танджиро, ловко меняя тему. — Совсем не как от демона. От них смердит кровью, ненасытной жаждой и буйным желанием. Незуко, конечно, — широко улыбнулся он, — исключение. И вы тоже. От вас благоухает чайными травами, антисептиком и…»

«Говори.»

«Духами. Масляными. Приятный запах, только не могу понять, из чего он состоит. Позволите?..»

Танджиро подался вперёд, склоняя голову к моей шее. Его тёплое дыхание согрело кожу. Проникло сквозь кимоно сильными мурашками. Я поёжилась. Рефлекторно выставила ладони, пытаясь защититься от овевающего меня тепла. Оттолкнуть. Ударить. Сделать что-нибудь, пока ещё не поздно! Не вышло. Оно одурманило меня. Лишило сил к сопротивлению.

Подушечки пальцев ощутили крепкий торс Танджиро, взбежали вверх по выступающей ключице, огибая мускулы его плеч. И легли на губы.

«Цыц, Танджиро, — опередила я. — У каждой достойной женщины должен быть секрет. Не губи меня.»

Я сразу осеклась, но забирать слова было поздно. Женщины! Это я — женщина?! Нет. Никогда. Смердящий бурной жаждой демон, стремящийся скрыть свою юродивую природу за запахом отдушек. Вот кто я такая!

Если бы Танджиро знал, если бы видел меня прошлую, он не посмел бы так говорить. Но он не знал. Для него я Тамаё-сама, добрая женщина из лаборатории. Пусть так остаётся и впредь.

Нас прервали голубки в углу. Скрывая весёлость под напускным спокойствием, Юичиро спросил, можем ли мы что-нибудь предпринять для освобождения Комадо. Я не знала. Но почему-то уверила всех, что смогу повлиять на их освобождение. Убуяшики — мой старый друг, и, конечно, пойдёт на уступки, а иначе не видать ему ни нового яда, ни синтезированных лекарств.

Вновь собравшись возле стола, мы занялись партией в маджонг.

Так прошёл сегодняшний вечер, а ночь, я уже знаю это, пройдёт в беспокойстве и страхе за судьбу дорогого пленника.

Уцуки. Двадцатый день.

Всё оказалось проще, чем я могла ожидать.

«Тамаё-сама, — побеспокоил меня Юичиро ранним утром, — вас желает видеть Шинадзугава.»

«Пусть войдёт, — разрешила я.»

И продолжила работу, стараясь унять клокочущий внутри гнев. Я думала, что не смогу сохранить лицо перед главным виновником бед Комадо, ведь именно из-за него Танджиро (и Незуко) лишены свободы. Но всё оказалось иначе.

Робкий, даже несколько нервный молодой человек с заостренным ирокезом на голове никак не мог быть тем самым злостным Шинадзугавой. Приблизившись к моему рабочему столу, он сделал низкий поклон и просил разрешения говорить.

Я разрешила.

«Меня зовут Генью Шинадзугава, — представился он. (Ещё один поклон был лишним). — Я брат Санеми Шинадзугавы, столпа ветра, из-за которого семья Комадо попала в немилость. Прошу прощения за него!»

«Одним прощением ситуацию не исправить, — резонно заметила я.»

«Верно…»

Он набрал в грудь побольше воздуха, будто готовясь разразиться длинной тирадой, но в этот момент на лестнице послышались шаги. Спустилась Шинобу. Генью сразу смолк.

«Как твои раны, Генью?» — поинтересовалась Шинобу, со своей кукольной всегдашней улыбкой, до омерзения приторной, которую она использовала при любом разговоре.

«Спасибо, мне уже лучше.»

«А твоему брату?»

«Он быстро восстанавливается.»

«Не быстрее тебя.»

Ещё тогда мне показались странными эти слова. В них, без сомнения, звучал упрёк, но я не понимала, по какому поводу. Намного позже Юичиро меня просветил. И мне стало понятно, что лёгкий демонический душок, витающий в воздухе, происходил не только от меня. Свой запах я хорошо различаю, а запах Генью был слишком тонким, чтобы выделить в нём демонические частички.

Генью не был демоном, как Незуко, но кровь в нём протекала не человеческая. Немудрено, что в обществе охотников он прослыл белой вороной. Об этом я узнала от Юичиро. Как и о том, что провинность Комадо куда больше, чем я могла предположить. Оказалось, накануне они не просто повздорили со столпом ветра, но и победили его.

Теперь понятно, почему остальные столпы злятся!

Это произошло во время тренировки, на глазах у десятка учеников. Авторитет столпов, как несокрушимых наставников, серьёзно пошатнулся. Если они не могут победить девочку, пусть и демона, как они дадут бой Кибусуджи?

Когда Генью ушёл, так и не объяснив причину своего прихода, я решила откровенно поговорить с Шинобу. Мы как раз работали за одним столом, и время, чтобы разбавить молчание, становилось как нельзя более подходящим.

«Что Мастер собирается делать с Комадо?»

Я старалась скрыть интерес в голосе.

Не вышло.

Шинобу посмотрела на меня слишком пристально, будто подозревая в чём-то.

«Этот вопрос уже решён.»

Ей явно становилось приятно мучить моё любопытство.

«Танджиро — искусный мечник, — напомнила я, — не думаю, что Мастер будет слишком суров к нему.»

«К нему — нет, но Незуко не мечница, и судить её следует, по мещанским законам. Это не мои слова. Так сказал Химеджима-сама. В его мудрости сомневаться не приходится. Пусть это несколько жестоко, но я считаю справедливо.

Вчера столпы собирались для суда. Все, кроме Шинадзугавы-старшего. Он ведь не демон, как некоторые другие, и восстанавливается дольше. Словом, на заседании поднялся вопрос о Комадо. Споров было много. Томиока-сама предложил обратиться к кодексу бусидо. Его предложение и приняли».

«И что советует кодекс в таких случаях?»

«Дуэль».

Не знаю, что отразилось на моём лице в тот момент, но думаю, ничего хорошего. Понимание сжало сердце. Если младший Шинадзугава, имеющий в крови демонические частицы и способный быстро регенерироваться, выйдет на дуэль, Незуко придётся худо! Даже используя свою проклятую силу, она не сможет победить противника. Останется только проиграть. И что-то мне подсказывает: столпы не будут против фатального исхода этой дуэли.

Так вот о чём хотел поговорить со мной Генью!

Я уже послала Юичиро разыскать его. Мне безразлично, что будет думать Шинобу. Нельзя терять времени. Если в моих силах предотвратить кровопролитие, я сделаю это, несмотря ни на что!

***

Они обвиняют демонов в жестокости, а сами стравливают союзников себе на потеху.

Не могу думать о работе. Меня всю трясёт от злости. Пока дожидаюсь Юичиро, сделаю несколько тонизирующих лекарственных шариков для Танджиро.

***

По словам Юичиро, Генью отказался от встречи. Не сомневаюсь, что его отказ продиктован приказом брата, а может, и других столпов. Он приходил ко мне несколько часов назад и явно хотел что-то сказать. Значит, не по своей воле, вынужден молчать. Очень жаль. Я думала, если смогу повлиять на него, это изменит исход дуэли. Конечно, не хотелось подставлять мальчишку или, тем более, убеждать уступить, но ведь что-нибудь возможно было придумать.

Пока я пишу эти строки, Шинобу разговаривает с Химеджимой. Они странно на меня косятся и, думаю, подозревают о намерениях помочь Танджиро.

***

…Он неожиданно подошёл, спрятав руки за спину.

«Тамаё-сама, — беспокойным тоном начал Химеджима, — мне очень жаль.»

Большой и крепкий Химеджима производил впечатление безмозглого бугая. Мне хватило нескольких минут, чтобы разубедиться в этом. Возраст ожесточил черты его лица, но всё в нём говорило о сердоболии, надёжно скрытой за замкнутой подозрительностью. Я понимаю его. И не злюсь. Заслужить доверие тяжело, а давать шанс — это больший риск.

Химеджима рисковать не привык.

«У вас есть повод жалеть?»

«Боюсь, что да, повод есть.»

«Поделитесь со мной?»

«Тамаё-сама, начиная с этой минуты, мы настоятельно просим оставаться в выделенном для вас месте, для вашего блага и спокойствия других.»

Ещё одна вынужденная мера.

Я ничуть не удивилась. Напротив, этого следовало ожидать. Юичиро попросили о том же, и теперь мы вдвоём сидим, понурив головы. Я записываю прошедший разговор, а он безмолвно перекатывает тонизирующий шарик, приготовленный для Танджиро. Надеюсь, они соблаговолят отнести этот скромный подарок в комнату заключённых Комадо.

Попрошу об этом Шинобу.

***

Шинобу переехала наверх, забрав с собой почти все научные приборы и заодно изъяв наши личные вещи. Теперь подвал напоминает не тайную лабораторию, а холодное узилище для пленников. Ни факелов, ни любого другого источника света здесь нет. Даже стулья, и те забрали. Нам не разрешают выходить, а у входа воскуряют лепестки глицинии. Из-за этого я чувствую себя дурно. Юичиро приходится не легче; он слёг несколько часов назад и редко поднимается.

Интересно, знает ли об этом Убуяшики? Не думаю, что он допустил бы такое отношение к гостям. Скорее здесь имеет место самоуправство. Вот только кого? Шинобу, Химеджимы или неизвестной третьей стороны? Иногда мне кажется, что все ополчились против нас.

Уцуки?..

Сколько прошло? Три или четыре дня?

Время застыло. Чернильница почти опустела. Чтобы не поддаться унынию, я думаю о Танджиро. Кем будет его спутница на фестивале? Могу представить. Возможно, ей окажется хорошенькая медсестра из верхней лаборатории. Есть там одна прелесть. А может, подруга из охотников. Если он, конечно, имеет подруг. Но ей точно не станет старая ворчунья. Этого я представлять не хочу.

Голод туманит мысли. Смердящая глициния щиплет ноздри. Какой противный запах! От него невозможно абстрагироваться. Он будто заполняет всё тело острыми иглами.

Юичиро не поднимается. Ему совсем худо.

Бедный мальчик свернулся калачиком в углу и кусает пальцы. Голод изводит его до беспамятства. Я пыталась говорить с ним. Он молчит. Только странно рычит в ответ. Глаза его, как горящие уголья, следят за мной из темноты. Боюсь, неспроста.

Демонический голод куда страшнее человеческого. Люди способны оставаться без еды не меньше недели, а демоны едва ли способны продержаться без питательной крови, даже одну ночь. Поэтому мы с Юичиро и пили кровавую настойку. Она помогала унимать жажду и сохранять трезвость ума. Охотники об этом, конечно, знали. Неспроста они позаботились забрать наши вещи. И теперь гадают, как скоро мы, как изголодавшие животные, вопьемся друг другу в глотки.

Пожалуйста, Танджиро, забери меня отсюда. И веди тогда на любой фестиваль, какой только представится.

Уцуки. Двадцать пятый день.

Мысли о людях приводят нас к ним, а их — к нам. Теперь я знаю, что это правда.

Изнывая от голода в темноте подземной лаборатории, я думала о Танджиро. И он пришёл. Так приходит рассвет после череды ночных кошмаров. Я потянулась к этому свету, теплому и осязаемому. Притянула к себе, желая раствориться в его согревающем сиянии.

И прежде чем сумела различить знакомые черты, поняла, что мои клыки обнажены, а рот, больше напоминающий оскаленную пасть, сжимает мягкую плоть.

Боги, что я натворила?!

Как бешеное животное, я извивалась в объятьях своего спасителя, пока осознание не тронуло меня.

«Всё хорошо, Тамаё-сама, — таковы были его первые слова. — Я пришёл за вами.»

Он крепче сжал меня, зарываясь лицом в волосы. Я хотела ослабить клыки, пыталась выплюнуть такую сладостную, но запретную кровь. Не выходило. Пальцы Танджиро слишком крепко держали мои щёки — и рот заполнялся пьянящей кровью. Я вынуждена была глотать, пить против воли.

К своему стыду, сопротивлялась я недолго. Кровь опьянила меня, ударила в голову. Расслабившись в объятьях Танджиро и склонившись на его плечо, я безвольно наблюдала, как охотники во главе с Химеджимой заполняют лабораторию. Некоторые из них удерживали моего бушующего ассистента, а другие держали подносы с чашами кровавой настойки.

Я не сразу ощутила, что мы дышим вместе. Грудь Танджиро вздымалась в такт моей. Наши легкие, наши сердца и боль в них стали единой птицей, воспарившей в небо. Мы проносились сквозь эфир спокойствия. Каждый вдох и выдох, как взмахи крыльев, поднимали нас всё выше над бренной землёй, уединяя в сокровенном полёте. Стало приятно и легко.

Когда Юичиро усмирили, Танджиро помог мне подняться. У него в руках оказалась чаша с кровавой настойкой. Я покорно выпила содержимое, морщась от взрывной кислинки. Вкус после чистой крови казался отвратительным.

После этого нас препроводили в одинокий домик, стоящий поодаль от поместья. Сначала я думала, что это ещё одна вынужденная мера против нас — для заточения. Но всё оказалось куда благоприятней.

Убуяшики обо всём узнал и велел Химеджиме заселить нас в место, «где мы будем чувствовать себя вольно».

Сейчас я сижу в уютном домике, неподалёку от «Поместья глицинии», том самом «месте, где можно чувствовать себя вольно». Здесь тихо и спокойно. За окном виден цветущий сад. Робкий ветерок приносит благоухание свежих цветов. Приятно после стольких дней заточения снова посмотреть на окружающий мир. Услышать щебетание птиц и перекличку тетерев. Никаких людей, ни одного случайного прохожего. Мы с Юичиро получили негласную неприкосновенность. Мидзуното и те дважды предупреждают о своём приходе громким стуком молоточка, чтобы, не дай боги, их не обвинили в шпионаже.

Время от времени Танджиро навещает свою «ворчунью». Он нарочно не вспоминает дни моего заточения, будто их вовсе не было, а когда я пытаюсь извиниться, делает непонимающее лицо и меняет тему. Например, как сегодня утром. Перебинтовывая рану на его руке, я пыталась намекнуть о своём сожалении. Он и слушать не стал. Перебил и стал рассказывать про победу Незуко.

Оказывается, Шинобу не передавала ему никаких тонизирующих шариков. Вместо этого она отдала их Шинадзугаве-старшему, а тот вручил младшему брату. Из-за переживаний в тот день я перепутала миски с ингредиентами и добавила экстракт мяты. Так вместо тонизирующего получилось седативное. Позор для любого лекаря.

Я не лекарь.

Я не знаю, кто я такая.

Мне думалось, что проведённые за исследованиями годы лишили меня чувствительности. Что научные фолианты, врученные Кибусуджи, оградили разум от всего земного. Сделали черствее. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю: я ничего не утратила. То, что жило во мне сотни лет назад, только дремало, ожидая момента. Теперь пробудилось. Клянусь богами, я ощутила себя прежней. Я ожила. Я живу. Я чувствую. И плачу. Впервые за сотни лет мои глаза трогают слёзы раскаяния.

Настоящий лекарь ампутировал бы этот излишек.

Я не лекарь. Не здесь и не сейчас.

Радует одно: ошибка принесла Незуко победу. По словам Танджиро, её противник потерпел поражение, едва обнажив клинок; ей даже не пришлось прибегать к демонической крови. В попытке обрести силы Генью съел слишком много шариков и был так ослаблен, что свалился после двух взмахов собственного меча.

В дверь постучали. Может, это Комадо?.. Мы договаривались поужинать вместе.

***

Нет, всего лишь мидзуното. Принесли наши с Юичиро личные вещи. И ещё особую посылку от Убуяшики: корзину фруктов и много цветов. Сделаю из них отдушки. Надо же себя, чем-то занять.

Уцуки. Двадцать шестой день.

Они немного опоздали.

«Вы улыбаетесь, Тамаё-сама, — с порога заметил Танджиро, передавая горячий свёрток.»

Да, я улыбалась. Я научилась улыбаться.

Мы вместе поужинали. Вернее, ужинали Комадо, теми незамысловатыми закусками, которые я смогла подать к столу и принесенным мясом. А для нас с Юичиро я поставила кровавую настойку, разбавленную набором фруктовых тоников. Разговор зашёл об удобстве нашего нового жилища. Незуко понравился дом. Уличив удобный момент, я предложила ей остаться. Втроём веселей. Да и стоит выждать, пока поражение Генью не изгладится из памяти столпов.

Незуко согласилась, и вместе с Юичиро они отправились смотреть её новую комнату.

Мы остались наедине.

«Тамаё-сама, вам уже лучше?» — неожиданно спросил Танджиро.

Этот вопрос обескуражил меня. Я знала, что ему не хотелось говорить на эту тему, и вот сам поднимает её.

«Когда я увидел вас — продолжил Танджиро, — залитую кровью… Я вспомнил тот день. Я будто снова очутился на пороге родной хижины. Половицы скрипели, как скрипели в тот день ржавые петли двери. И дальше свет факела, медленно обнажающий ужасы темноты, и вашу бледную, исполосованную когтями фигуру.»

«Должно быть, выглядела я неприятно, — заметила я, оттеняя стыдливость лёгким смешком.»

«Вы выглядели мёртвой! Я уже подумал, что опоздал. И вот ваши ладони поднимаются, тянутся ко мне.»

Он обратил на меня взгляд. Один из этих его взглядов, которые наполнены чистым порывом души. В нём виделись решимость, сила и печаль.

«Прости меня, Танджиро-кун. Я была не в себе.»

«Знаю. И вы голодали.»

«Это не оправдывает меня.»

Я подлила настойки, стараясь не встречаться с его взглядом, пронзающим меня насквозь.

«Тамаё-сама, позвольте ваши руки.»

Я протянула руки. Танджиро принял обе и повернул. Засучив рукава кимоно, прошёлся большими пальцами — нежно и бережно — по дорожкам вен, недавно искромсанным алыми бороздами. Даже на расстоянии я ощутила, как лихорадочно вздымается его грудь. Как забиваются в гортань обрывки слов. Он быстро вернул себе самообладание, но лицо его сохранило отпечаток неприятных воспоминаний. Улыбка больше не согревала, как солнце холодным зимним днём.

«Никогда я не держал на вас обид, — признался Танджиро, — и не держу сейчас. Мне жаль, что всё так вышло, вот и всё.»

«Тебе не о чем сожалеть, Танджиро-кун. Ты ни в чём не виноват.»

Наши руки соединились, сомкнувшись пальцами на запястьях. Хотелось как-то ободрить его, немного утешить. Осознавать себя причиной его тревог было невыносимо. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Мы дышали вместе, как накануне в лаборатории, соединяя печаль наших сердец в одном дыхании. Я снова почувствовала окрыляющее чувство единения и подалась ему.

«Если бы я не бросил вызов Шинадзугаве, тогда вы не стали бы навещать нас тем вечером и не попали бы в немилость.»

«Ты нуждался в помощи. Я не могла не прийти. И, Танджиро-кун, — призналась я, — пришла бы снова, даже зная, чем это может обернуться.»

Его взгляд, тронутый моим сентиментальным признанием, растаял.

Повисшее между нами нежное чувство признательности неотвратимо притягивало. Пальцы поднимались всё выше по запястью, скользили по сгибу локтя. Когда остановились на плечах, наши лица встретились, головы склонились в противоположные стороны. Неожиданно скулу обожгло — это губы Танджиро коснулись ледяной кожи, заскользили по щеке, обдавая ухо ласковым жаром.

«Я осталась жива, Танджиро, всё хорошо.»

Нет, ничего не было хорошо. Ведь эти слова шептала я, а не его мама.

Он попытался было мягко отстраниться, но я не позволила. Не хотела терять этого запаха — запаха молодого юношеского тела, пробуждающего внутри нечто давно забытое, заставляющее сердце трепетать. Всё внутри меня дрожало в экстазе.

«Лаванда?.. — вопросительно прошептал Танджиро, лобызая носом влажное пятно немного ниже ключицы.»

Оно было там, это распускающееся чувство. Он почти нашёл его.

«Может быть, — уклончиво ответила я и прошептала на ухо: — Танджиро-кун, разве я не говорила тебе, что у каждой женщины должен быть свой секрет?».

«Говорили.»

«И вот ты снова пытаешься лишить меня этого секрета.»

«Только разгадать.»

От его вздоха глаза слиплись истомой.

«Некоторые секреты — подобны могилам, — простонала я, — их лучше не беспокоить.»

Звук шагов за фусумой. разорвал повисшее между нами притяжение. Взрывная волна стыда и страха откинула нас на места. Мы приняли непринуждённые позы в ожидании молодых, и когда Юичиро с Незуко зашли, встретили их приветливыми улыбками. На обоих красовались кимоно персикового цвета.

«Какая прелесть! — захлопал Танджиро. — Вы будете самой красивой парой на фестивале. Не правда ли, Тамаё-сама?»

Это была правда. Они удивительно хорошо смотрелись вместе.

Я поймала себя на мысли, что завидую Незуко. Её беззаботной улыбке, молодой красоте и искренним чувствам. Мне никогда не удавалось быть такой. Ни до обращения, ни после.

Танджиро подмигнул сестре. Будто следуя оговоренному сигналу, из-под рукавов молодых появились два кимоно: одно бирюзовое, другое тёмно-фиолетовое. Они демонстративно расправили наряды в воздухе, как незадачливые продавцы в торговом квартале.

«Какое кимоно вам нравится больше, Тамаё-сама?» — спросила Незуко.

«Ласковая волна, — помогал Юичиро, — или загадочная вишня?»

Они так старались, расписывая все достоинства «Ласковой волны» и «Загадочной вишни», так хлопотали вокруг меня, карикатурно снимая мерки, что невольно захотелось уступить им и выбрать один из вариантов. Я понимала, что это значит. Прочла в глазах Танджиро.

«Вы улыбаетесь, Тамаё-сама, — снова заметил он.»

Да, я улыбалась. Улыбаюсь и сейчас, записывая события этого вечера. Кимоно я так и не выбрала. «Ласковые волны» казались излишне яркими, а «Загадочная вишня» отливала неприятным фиолетовым оттенком. Взяла два, чтобы выбрать потом. До фестиваля ещё есть время, и теперь мне ни за что от него не отказаться.

***

Танджиро понравится бирюзовый или фиолетовый?

Незуко уверяет, что ему понравится кимоно любого цвета. В противном случае мы отправим его на фестиваль вместе с Юичиро. Хорошо ей, молодой красавице. Для неё даже косметика будет лишней. А мне нужно реанимировать свою красоту и скрыть эту ужасную костлявость.

Боги, да я на мертвеца похожа! Стоило обнажиться перед зеркалом (и зачем оно вообще нужно в бане?!), чтобы совершенно разочароваться в себе. Демонам и верно очень вредно сидеть на диетах. Они крайне отрицательно сказываются на здоровье кожи. Ну что за белизна! Неужели я всегда была такой бледной? Какое уродство, право, какой кошмар!

«Прочь, страшилище!»

И для чего ты опустила чёлку? Надеялась подмолодиться? Позор и смех! Или пыталась скрыть округлый лоб. Ну да, такое следует скрывать. Для этого шляпы и придумали. Захотела обриться до плеч? Положи нож, полоумная! Спустя столько лет поздно менять имидж. Тебе уже ничего не поможет. Остаётся лишь надеется на снисхождение твоего спутника.

Ну зачем я согласилась?!

Сацуки. Шестнадцатый день.

Вторая неделя беззаботного отдыха пролетела незаметно.

После захода солнца наше демоническое трио выходило на прогулку. Иногда мы собирали ягоды, чаще грибы, а ещё чаще травы, подходящие для заварки. Вернувшись домой Незуко бежала на кухню, спешно подготавливая бенто для брата. Я помогала: обжаривала рис и нарезала мясо. Юичиро путался под ногами. После мы занимались чисто домашними хлопотами: вытирали пыль, стирали бельё и составляли заказы для мидзуното. Нам троим хватало нескольких капель кровавой настойки, чтобы поддерживать тонус, а вот Танджиро — другое дело. Он не только мужчина, но и воин, и нуждается в здоровом рационе. Так я однажды сказала Незуко, когда наш список покупок переместился на второй лист. Я не переживала по этому поводу. Убуяшики дорого оценивает мою помощь и не станет противиться «небольшим» тратам. Для дела, разумеется.

За подобными занятиями мы дожидались рассвета и ежеутреннего прихода Танджиро. Иногда он забегал на две минуты. Целовал Незуко, благодарил за бенто и убегал. Несколько раз (в среду, пятницу и воскресенье) оставался с нами до обеда. Мы собирались за круглым столом, подслащая чай его занимательными историями. Делились сплетнями и обсуждали заказ новых занавесок для банной комнаты. Как самая обычная семья.

Но мы не были семьей. Я не позволяла себе этого забывать. И горькое чувство неполноценности владело мной эти две недели. Временами я чувствовала себя актёром, играющим чужую роль, совершенно несвойственную его амплуа. Никогда больше не стать мне той, кого ласково зовут мама. (Как нежно звучало это из уст Танджиро!) Тогда кем? Женщиной? Смешно! Я давно перестала быть женщиной. Демоном, тварью, кровопийцей — пожалуйста. Но женщиной, — увольте, никогда! Тогда что это за влажный след немного ниже ключицы? Никак масляные духи. Те самые, что так взбудоражили Танджиро. Что это за белое кимоно, раскрашенное яркими фруктами? Слишком броско для вечной покойницы. Куда делась заколка? Будто нашлась причина пускать каскады по плечам.

Я лгала себе всю прошедшую неделю. Пыталась быть матерью для Незуко, хлопоча с малышкой по дому. Пыталась стать женщиной для Танджиро, наряжаясь в броские наряды. Больше не стану пытаться. Пора посмотреть правде — этой уродливой, но беспристрастной химере — в глаза. И заставить взглянуть в них Танджиро. Сегодня он остаётся ночевать в нашем маленьком прибежище. Думаю, лучшего момента для разговора наедине больше не представится.

Полночь.

Путь до комнаты Танджиро я проделала на цыпочках. Застала меня только кошка. Одна из тех хвостатых прелестниц, что гуляют сами по себе и пробираются ночами в людские дома в поисках тёплого местечка. Кошка посмотрела на меня. Я посмотрела на кошку. «Что ты здесь забыла?» — отразилось в наших глазах. «Провожу опыты, — ответила я себе, — только и всего.»

Танджиро спал, утомлённый насыщенным днём тренировок. Я опустилась у изголовья футона, рассматривая его очаровательное лицо, освещённое холодным лунным светом. Поправила съехавшее на бок одеяло. Не знаю отчего, но мне сразу подумалось, что он захворал. Грудь вздымалась прерывисто, да и щёки покрыл нездоровый румянец, как при сильном жаре. Губы сами собой потянулись подтвердить эту теорию.

В этот момент Танджиро открыл глаза. Должно быть, разгадал моё присутствие. Наши лица оказались на расстоянии согнутого мизинца. Открытые губы вдохнули один воздух. С минуту мы молча смотрели друг на друга, будто пытаясь осознать происходящее.

«Танджиро-кун, бирюзовый или фиолетовый?» — прошептала я неожиданно, стараясь скрыть волнение в голосе.

Этот вопрос не давал мне покоя две недели. Вот и вырвался в самый неподходящий момент.

«Это важно?»

«Очень.»

«Даже не знаю, — стушевался он, — может, розовые?»

«У меня нет розового. Да и не пойдёт мне такой кричащий цвет.»

«Так мы говорим про вас!.. — облегчённо вздохнул Танджиро.»

«Разумеется. Про меня и моё кимоно.»

Напряжение, повисшее между нашими губами, медленно спадало. Я словила себя на мысли, что Танджиро лежит неподвижно, совершено расслабленно, не испытывая никакой тревоги перед склонившимся над ним демоном. Его веки сонно закрывались, как у ленивого кота под хозяйской рукой. Губы расплывались в довольной улыбке.

«Цвет кимоно, Тамаё-сама, не имеет значения. Ваша компания для меня — вот что по-настоящему важно.»

«Почему?»

Вопрос сорвался с языка быстрее, чем я обдумала его последствия.

«Потому что вы это заслужили.»

«Только и всего?»

От Танджиро не скрылись нотки разочарования в моём голосе. Широко раскрыв глаза, он скользнул ладонью по моей щеке, плавно заправляя за ухо свисающую прядь. Теплота его пальцев, как ласковый луч весеннего солнца, трогающий ледяную корку, снова обжёг мою всегда холодную кожу. Коснулся самого сердца, отдаваясь трепетом внутри.

«Есть, а вернее была, ещё одна причина: я хотел разгадать секрет ваших духов.»

«Разгадал?»

«Да, разгадал. Это Ирис, — самодовольно заключил Танджиро, — и не говорите, что я не прав.»

«Не скажу. Верно, отдушка с запахом ириса. Ты разгадал. Вот только сегодня я не наносил её на ключицу.»

«Да, запах исходит ниже. Вы наносили её…»

Я накрыла многозначительную улыбку Танджиро ладонью — ему не следовало произносить это вслух — и кивнула. Мои пальцы медленно очертили его чувствительные губы, тёплые и сухие.

«Вы снова улыбаетесь, — заметил Танджиро.»

«Теперь я умею улыбаться. Раньше, — опередила я его вопрос, — тоже умела. Потом забыла. И вот снова научилась.»

«Ещё и поэтому, Тамаё-сама. Я пригласил вас на фестиваль ещё и по этой причине. Чтобы вы улыбались.»

«Разве я недостаточно улыбаюсь?»

«Вы можете улыбаться чаще. Остаётся дать вам повод».

«И ты решил стать тем, кто даст мне повод?»

«Да, решил. Ваша улыбка, Тамаё-сама, напоминает мне о маме.»

Слова застыли в горле. Хотелось как-то подбодрить этого возмужавшего мальчишку, но я ничего не могла ответить на такое обезоруживающее откровение. Меня воодушевляла честь сравнения с Комадо-самой. Без сомнения, это была прекрасная женщина и достойная мать. Но к этой радости примешивалась горечь. Ведь я только похожа на неё, как мы все, собравшись за столом, похожи на семью. Но мы не семья. А я — не его матушка.

Я помнила это. Говорила себе, что нас не связывают никакие узы. Но даже так я не могла отвечать взаимностью, не смела порочить чистоту его сердца своими желаниями. Ведь я только похожа на женщину, способную разделять любовные услады. Как и моя улыбка похожа на улыбку Комадо-самы.

И всё же когда Танджиро неуверенно потянулся вверх, я не противилась. Наши губы встретились в мягком поцелуе. Прилив чувств отдался в висках, растекаясь по телу тёплым желанием. Он не спешил. Я не торопила. Мы наслаждались моментом, самозабвенно рассасывая охватившее нас влечение.

Наконец Танджиро отпрянул, вернув голову на футон. В эти минуты, окрылённый чувством любви, он был особенно прекрасен.

«Оставайтесь, Тамаё-сама, — неожиданно предложил Танджиро.»

Мои пальцы опустились по его скулам, застывая на подбородке. Наши взгляды встретились.

«Ты и правда этого хочешь, мой мальчик?»

«Только об этом и думаю.»

«Негодник, — ласково пожурила я, — перестань уже думать. Обо мне. Обо всех других. Тебе ведь известно: мысли о человеке всегда сводят вас вместе».

«По-вашему, этой встрече я обязан своим грёзам?»

«Пожалуй. А какие они, Танджиро, твои грёзы? Смелее, я не стану смеяться.»

Мои ладони скользнули по его крепким мускулистым плечам. Я так хотела. Я так делала. Кошка жаждет тепла, а чем я хуже кошки? Демоны не лучше людей и не хуже животных. Так я привыкла считать и продолжаю придерживаться этого мнения. Жалею лишь о том, что дальнейшее не обернулось в мою пользу.

«Мои грёзы, — неуверенно продолжил Танджиро. — Они о нас. Маленький домик. Цветущий сад. Недостроенная баня. Поля, засеянные рисом. Яблоня возле калитки. Чтобы каждый, проходящий мимо путник, набирался сил для дальней дороги. Незуко станет её поливать. Оберегать от града и подрезать ветви. Пройдёт много лет, прежде чем та вырастет. Закончится строиться баня. Соберётся ни один урожай. Маленький домик обзаведётся пристройками для детей и детей их детей. Вы, — только вам дано это благословлённое проклятье, — увидите меня в них, а значит, никогда не расстанетесь с вашим завсегдатаем. Конечно, вы не закончите исследования. Продолжите ставить опыты, но уже не в маленькой подземной лаборатории, а в просторной теплице с защитными стёклами. Чтобы днём солнце не мешало вашим делам, а ночью яркая луна заменяла свечи.

Ну вот вы смеётесь.»

«Не из-за твоих грёз, Танджиро. Меня рассмешила теплица.»

«Не подходит для опытов?»

«Скорее для садоводства.»

«Так вы согласны остаться с нами?»

Я не могла вымолвить ни слова. Все возведённые наспех надежды рухнули. Танджиро не просил меня остаться с ним. Он хотел, чтобы эти две беззаботные недели, проведённые в домике охотников, растянулись до конца его жизни. Чтобы мы продолжили собираться на обед за одним столом. Пить чай и выбирать занавески для бани. Розовые, пожалуй, не подошли бы.

В сущности, — теперь, на остывшую голову, я это понимаю, — его предложение таило в себе мои робкие чаяния. Мы будем вместе. Он и я. Продолжим играть в семью. Вот только роли меня совсем не устраивали.

Ведь я тоже грезила. (А может всего-навсего вспоминала?) О маленьком домике. О небольшом саде чайных культур. Традиционном чайном зале. И о нём, лежащем рядом на футоне. Говорящем что-то неважное. О занавесках для бани или курсе валют. Обнимающем… Поутру уходящем. Куда? Не знаю. Да и это не важно. Он мог бы и не уходить. Оставаться дома. У него появился бы кабинет вместо моей лаборатории. Или фехтовальный зал. А может и второй стол, объединённый с моим одними исследованиями. После рождения ребёнка комнату пришлось бы переделать в детскую, избавившись навсегда от всего того, что там хранится. Оно больше не пригодилось бы. Ни реторты с перегонными кубами, ни висящие на стенах катаны. Всё это должно остаться в прошлом, а мы, отправиться в будущее.

Сравнивая наши грёзы, я вижу в них многие сходства, кроме одного, самого важного: в них нет нас. И не может быть. Это противоестественно, мерзко, неправильно. Я готова подставить голову под лучистый рассвет, уже брезжащий за окном, и развеяться пеплом по ветру, как развеялись мои надежды, только бы не представлять этой утопии.

Танджиро я ничего не ответила. Боялась обидеть или ненароком сказать лишнего. Особенно после случившегося.

Сославшись на выдуманную причину, я поспешила удалиться, оставляя его в большом недоумении. Кажется, слишком резко затворила фусуму. В те минуты, обуянная стыдом за себя, меня это совсем не волновало.

Кошка ушла. Она согрелась этой ночью. А вот мне совсем не повезло.

Сацуки. Двадцать первый день.

Танджиро хочет меня убить. Другой причины поджидать меня в самых неожиданных местах я не вижу. Чего он добивается этим? Объяснений моего ночного визита?

Хорошо, вот оно:

Я прокажённый демон, возомнивший себя ровней людям. Более того, посчитавший, что всё ещё могу быть женщиной. Внутри меня буран. Мои желания, мои грёзы, как антарктические льды, хранят маленьких мертвецов. Каждый из них был надеждой. Они слишком долго ждали спасения, вот и замёрзли насмерть. Сейчас ожили, зашевелились, эти трупы, лишённые памяти со смутными целями и желаниями. От твоего, Танджиро, присутствия. От прикосновений, дуновений губ и ласковой улыбки. Неизвестно, что им нужно. Неизвестно, как этого достичь. Они ищут тепла, только и всего.

Вот моё объяснение, которое ты никогда не услышишь. Тебе это и не нужно. Ты знаешь самое главное: я демон. Не женщина, не человек. Я не такая, как Незуко. Я не такая, как твоя матушка. Я — всего лишь затмение в твоей жизни. Кратковременное помешательство, если угодно.

Дождись рассвета, Танджиро, и ты увидишь, как быстро исчезнет моя тень.

Минадзуки. Третий день.

Фестиваль охотников закончился вчера вечером. Как и было условлено, мы отправились туда вчетвером. Незуко с Юичиро, Танджиро со мной. После постыдной ночи мой спутник неоднократно пытался объясниться, ощущая повисшую между нами недосказанность. Я пресекала все попытки. Только откроет рот, только махнёт рукой — уходила в другую сторону.

После нескольких безуспешных попыток начать со мной разговор Танджиро капитулировал. До начала фестиваля мы почти не контактировали, обоюдно решив, что это будет лишним. А когда встретились, облачённые в праздничные кимоно (всё-таки фиолетовый; бирюзовый мне не к лицу), не нашлось подходящих слов.

Праздник, замечу, получился достойный. В окрестностях «Поместья глицинии» поставили огромные статуи хранителей с открытыми чревами. Внутри них горел огонь. И люди ходили от одного к другому, скармливая пламени деревянные дощечки с прегрешениями.

Наша ночь началась у одной из таких статуй.

Слабый ветерок играл с полами моего кимоно, приносил запах благовоний. Из храма звучали громкие барабаны. Ниже на озере резвились молодые охотники, оглашая окрестности громким смехом. Всё вокруг дышало безмятежностью.

Вместе с Танджиро я следовала за Незуко и Юичиро, идущими несколько впереди. Мы оба понимали, что голубкам следует остаться наедине, и позволяя им ворковать, старательно замедляли шаг.

Я чувствовала волнения Танджиро, его робкую стеснительность.

«Простите, Тамаё-сама, — начал он, — мне не следовало грезить наяву.»

«Прощаю, Танджиро-кун. Да, это всё — с улыбкой добавила я. — Я слишком стара, чтобы устраивать сцены.»

Пропасть между нами неожиданно сократилась. Как легко это вышло! Мы снова говорили, как ни в чём не бывало. Мой ночной визит, оставаясь нашим секретом, сделался ещё и фактом. Впрочем, думаю, Танджиро, как и я, предпочёл бы называть это странным сном.

Дальнейший путь мы проделали уже под руку, следуя примеру наших спутников.

Скоро петляющая дорога привела нас к очередной статуе. Молодые побежали сжигать свои таблички, оставляя нас с Танджиро наедине.

«Спасибо, Танджиро-кун.»

Не знаю, за что я благодарила Танджиро в тот момент. За доверие, за теплоту, за проведённые вместе дни или за всё вместе.

«Спасибо вам, Тамаё-сама. Если бы не ваши седативные шарики, всё могло закончиться плачевно.»

«Не думаю. Столпы не позволили бы ни Незуко, ни Шинадзугаве-младшему погибнуть.»

«Да, но не вам.»

«Но не мне.»

«Мы знали об этом, и Незуко — она тоже знала…»

В тот момент я стала осознавать, из-за чего произошёл конфликт с Шинадзугавой и почему Химеджима настоял на моём заточении. Охотники увидели во мне врага и решили, будто бы я плету интриги у них под носом, подговаривая на предательство Незуко. Малышка ответила им. И дальше всё как рассказывал Зеницу. Танджиро заступился за сестру, их приговорили к «домашнему аресту», чтобы помешать нашим встречам.

Теперь всё вставало на свои места.

Когда пришла наша очередь сжигать таблички, я долго думала, какой из грехов скормить уродливому божку. Запоздалую гордость за своё вмешательство в жизнь Комадо? Гнев на Шинадзугаву? Стыд за ночное посещение Танджиро? Нет, всё это казалось незначительным.

«Если хотите, сделаем это вместе» — предложил Танджиро, обращая ко мне сторону дощечки.

На ней было написано только одно слово: «грёзы».

«Но только — добавил он, — если вы этого действительно хотите.»

Я стояла перед пламенеющим чревом, под ненасытным взглядом каменного божка. Треск пламени разбавлял ночную тишину и тот учащённый стук внутри, который никогда раньше не трогал моего покоя. Ожившее сердце замирало. Я знала, что кладу в огонь не дощечку, а нечто большее. Наши дни. Обеды за столом и выбор занавесок для бани. (Боги, лишь бы после моего отъезда они не выбрали розовые!) Всё это должно было сгореть. «Сейчас или никогда.» — Так я себе сказала и швырнула в огонь нас.

Языки пламени быстро окружили табличку.

«О чём вы грезили, Тамаё-сама?»

Вопрос напрашивался сам собой. Но мне не думалось, что Танджиро решится его задать.

«О чём-то недостижимом, пожалуй. Не расспрашивай, Танджиро-кун, я ничего не скажу. Нечего говорить. Мои грёзы, вот они, сгорают. Их больше нет.»

«Ещё не поздно.»

Я посмотрела на него, как на мальчика, перепачканного сажей. И ответила:

«Танджиро, не сунь руки в огонь. Никогда. Вместе с ожогом ты получишь золу. Оно того не стоит. Не возражай. Лучше бери меня под руку и пойдём дальше. Хочу поскорее увидеть храм. Незуко говорила, там подают яблоки в карамели.»

Танджиро взял меня под руку. Так мы и пошли дальше, оставляя за спиной пожирающее наши грёзы пламя.

Минадзуки. Пятый день.

Я могла бы написать о прогулке вдоль берега. И сладких яблоках в карамели. И танцах послушниц в сердце храма. И алых ленточках на запястьях Незуко и Юичиро. Но нет, не стану. Во всём этом уже не было нас. Мы остались гореть в чресле уродливого божка, обращаясь пеплом несбывшихся грёз. Стала Я. И стал Он. И всё вернулось на круги своя.

Скоро я покину «Поместье глицинии». На этот раз одна. Юичиро решил принять предложение Убуяшики и остаться с охотниками на правах лекаря. А я не смогла. Слишком велико искушение снова погрузиться в мир красочных грёз, и, самое страшное: вовлечь в него других.

Рано поутру меня заберёт экипаж. Я вернусь в уютное убежище, и продолжу волочить пустое существование, рассчитывая, что однажды оно оборвётся вместе с жизнью Кибусуджи Мудзана.