📖 Глава 1. ***

«У каждой монеты две стороны, и у каждой ситуации тоже. Всё, что тебе нужно сделать, — это выбрать сторону, за которой последуешь».

— Неизвестный.

Аверс

Ад начинается в 5:30.

Пробуждаются первые мертвецы. Гремят посудой на кухне, будят прихвостней. Через тонкие стены слышится кипящий чайник, шкворчащая плита. Иногда — трезвон будильника. Ещё чаще — хлопки дверей.

Продирая заспанные глаза, Сасаки слышал каждый из них. Прислушивался.

Первый хлопок — террористка из соседней квартиры выехала на дело. Как не стыдно: пожилая женщина, а врачам покоя не даёт. Второй — это гогочущая стая детворы, выбежала на лестничную клетку. Когда-нибудь они переломают ноги. Может быть уже сегодня. Третий — пауза. Проститутка искала ключи. В Японии она смогла найти папика, а отыскать ключик от входной двери в сумочке, увольте, дело непростое.

Когда хлопки стихли, Сасаки поднялся с кровати. Начинался новый день — новый ад. Включил чайник — чайник в спальне, дело удобное — раздвинул шторы, натянул штаны. Пока застёгивал рубашку, подкурил сигарету. «Hope» — дешёвый выбор заядлых курильщиков. Стряхивая пепел в цветной горшок, залил кофе.

«Раньше ты бегал по утрам, Сасаки», — раздался голос лямпты.

На этот раз она говорила голосом молодого Сасаки — самым противным из возможных голосов. Голосом того Сасаки, который жил с матерью, зубрил экзамены и имел претензию на пресс. Тщетно ухлёстывал за одноклассницами и мастурбировал в душе.

Единственное, что осталось от этого Сасаки — очки.

Новый Сасаки не бегал по утрам, не читал книг и обзавёлся пивным животом. Он работал клерком в страховой компании, выпивал «Балтику» каждый вечер и имел коллекцию порнофильмов. В свой единственный выходной смотрел телевизор. Телевизор смотрел в ответ, осуждал голосом ведущего — ещё одним голосом лямпты.

Лямпта имеет много голосов.

Никогда не замолкает.

Выпив кружку кофе и причесав свои реденькие волосы, Сасаки вышел из квартиры. Хлопок двери, щелчок ключа и вот он сбегает по лестнице подъезда, на ходу подкуривая сигарету. Дым заглушает лямпту. Заставляет забиться под лёгкие. Больше куришь — меньше слышишь. Его бы воля, так дымил не переставая.

Однажды он уже попробовал. В свой выходной закрылся в квартире, сел на балконе и стал курить. Первая, шестая, восемнадцатая… Пачка кончилась, началась вторая. Эксперимент потерпел фиаско после третьей пачки, когда лямпта сжала виски, пытаясь раздавить его голову. Не самые приятные ощущения. Зато в тот день Сасаки понял, что с тварью можно бороться. Хотя бы изредка. Хотя бы иногда.

«Я ещё не сдался, — говорил себе Сасаки. — Я ещё не проиграл».

«Научись наконец мыслить здраво, — отвечала лямпта голосом матери, скрипучим низким голосом. — Мир не растелится к твоим ногам, пора бы уже понять».

Сасаки понял это после выпускного, когда пытался поступить на зоолога. Красный диплом, амбиций больше, чем у Наполеона. Набрал нужные баллы, пояснил за разновидность млекопитающих. Комиссия похвалила, выписала чек с четырьмя нулями. Оплата за обучение? — нет, оплата за месяц.

«Научись наконец мыслить здраво, — сказала тогда матушка».

Лямпта запомнила. Стала повторять.

Удивительное это существо — лямпта. Она воспроизводит голоса тех, кого уже давно нет в жизни Сасаки. Их интонацию, тембр, речевые дефекты. Один раз услышит — запомнит навсегда. Пробуравит череп, вобьёт клином в мозги.

На остановке оказалось немноголюдно. Первый рейс в чистилище уже спустили, наступала очередь второго. Сжавшись курицами, мертвецы бродили вдоль тротуара. Женщина отправляла мальчонка в школу, двое заводских мужиков обсуждали зарплату, обещая уволиться в следующем месяце — это обещание, как помнил Сасаки, они дают уже третий месяц подряд. Старая карга выходила на дорогу, вытягивая заплывшую жиром шею. «Едет? — спрашивала её копия, даром что тоньше». «Не вижу — отвечала та». И так по кругу.

«Что, ты опять один, — язвительно усмехалась лямпта голосом бывшей одноклассницы».

Когда-то Сасаки был в неё влюблён. Это было давно. Это была неправда.

«Тебе уже давно пора завести семью, — переключилась лямпта на голос сестры, — иначе так и останешься бобылем до могилы».

Заполненный автобус привёз Сасаки на работу. Доброе утро хозяйка ресепшена, доброе утро коллеги. Первым делом — перекур. Тупые «три в ряд» на смартфоне, лента новостей и горький кофе из аппарата. Потом встреча с начальником.

На совещании начальник просил задержаться сверхурочно, не умирать. Не вопрос — выживут. Заговорил о новом проекте, каких-то там монетах коллекционера-нумизматика. Вопрос страховки оставался открыт. Закрыть нужно сегодня. Срочно. После раздачи задач заглянул в бумаги и повысил голос. Он часто повышал голос. Часто обращался к Сасаки, вгоняя его в краску, а лямпту заставляя струиться из подмышек и щипать глаза.

В этот раз попросил задержаться.

— Сасаки, а скажи, пожалуйста, — начал Начальник своим звучным голосом, — где твоё рабочее место?

— Рядом с Вагой, — просто ответил Сасаки.

— И с каких это пор Вага работает в курилке?

— Там работает Танака — уборщик.

— Послушай-ка, Сасаки: ещё раз я увижу тебя в курилке во время рабочего дня, и у Танаки появится новый ученик. Ты меня понял?

Понял — принял.

— Обеденный перерыв считается рабочим временем? — уже на выходе из кабинета, уточнил Сасаки.

— Для тебя — считается.

Смирился.

Не изменяя традиции, рабочий стол Сасаки был завален бумагами. Некоторые приносили младшие коллеги, другие лежали месяцами. Пожалуй, стоило бы с ними разобраться, расчистить этот завал, а не скидывать под стол. Под столом, впрочем, уже не осталось места. Не нашлось его и в полках.

Кругом бумаги.

Кругом придурки.

И несмолкающая лямпта.

«Учись, Сасаки, учись, — хрипела она голосом Деда Мороза, — иначе будешь листы на заводе сваривать».

Деда Мороза Сасаки видел только раз в году. Обычно это происходило на день рождения. Старик приезжал с тортом, пыхал перегаром, а после пропадал. Звонил пару раз денег одолжить, потом подал в отставку и поминай как звали.

Только в восемь лет Сасаки узнал, что Дед Мороз не живёт на Северном полюсе. Он живет в глубинке с выводком эльфов и престарелой снегурочкой. И теперь у него нет времени навещать Сасаки. Сасаки вырос. Сасаки должен справляться сам.

«Это потому, что ты всё испортил, — всхлипывала лямпта материнским голосом».

За сорок лет Сасаки так и не понял, что он испортил. По его мнению, там и портить-то было нечего.

— Совсем задолбал, а? — хлопнул Сасаки по плечу Вага.

Вага был младше на пятнадцать лет, обручён с кассиршей из продуктового и каждый день громко чавкал на обеде. Раздражал. Он не слышал лямпту, курить выходил реже и почему-то никогда не попадался на глаза начальнику.

Удачливый парень. Хитрый.

— Я курю с пятнадцати лет, — ответил Сасаки. — Курю много, и часто.

— А бросить пытался?

— Ни разу.

— Тогда самое время. Слышь, Сасаки, — нагнулся к нему Вага, — по секрету скажу, что у нас скоро сокращение. Лучше отношения с начальником не портить. Запасись леденцами, да соси во время работы. Что ты так смотришь? Как по мне, совет дельный. У меня невеста так пыталась бросить.

— Бросила?

— Ей это помогло.

— Значит не бросила.

— А никто и не говорит тебе бросать. Просто ограничить. Вот что, гони сюда пачку сигарет.

— В нос получить захотел?

— Будет тебе: отдам в конце рабочего дня.

— Имей в виду: я знаю, где закопать труп, и терять мне нечего.

Лямпта не дремала. Она никогда не дремлет. Стоило Сасаки допустить ошибку, случайно закрыть файл или заполнить не ту строчку, раздавался противный голосок. С каждым разом он становился всё громче. Злил всё сильнее.

Сасаки нужно было затянуться. Или поплакать.

Начальник, как назло, следил за его рабочим столом. Не сводил глаз.

«Скоро у Танаки появится новый ученик, — говорила лямпта его голосом, а Сасаки смотрел на него и словно читал по губам произнесённые ею слова».

Он выжил до десяти. В половину одиннадцатого сорвался к Ваге уже предчувствуя, как затянется сигаретой. Доброго коллеги не оказалось ни в столовой, ни в гардеробе. Сасаки подождал на ресепшене. Полчаса. Час.

— Так ушёл уже Вага, — ответил ему Танака. — Невеста позвонила, что-то там случилось у них. Вот и побежал.

— А сигареты?

— Ты уж прости, Сасаки, сигареты при себе не держу. Не курю ведь.

— Счастливый ты человек.

Улица встретила Сасаки автомобильными гудками. Табакерки уже давно закрылись, магазины вот-вот закроются. Утром купить сигарет не выйдет — рабочий день начинается слишком рано. Дома от блока остались одни воспоминания. Дело дрянь: придётся идти в ночной. Сначала туда, а потом пешком домой — автобусы заканчивают последние рейсы через полчаса. До ближайшего ночного минимум сорок минут ходьбы. А если побежать? До дома он доберётся не раньше часа ночи, а значит поспать останется не больше четырёх часов.

Лямпта запрыгнула на плечи, обхватила лапищами грудь — тяжёлая зараза. Вонзила ножки в желудок, забарахталась под печенью. Так всегда происходит, если хорошенько не затянуться. Тварь совсем распустится. Почует слабость.

«Давай, шляйся ночами, выродок этакий, — зазвучал в ушах голос матери, когда Сасаки поплёлся по ночному городу».

Он даже не помнит, когда слышал от неё эти слова. А вот лямпта помнила — шептала, вонзая клыки в мозг. Сильнее, чем обычно.

Светодиодные панели ночного магазина приободрили Сасаки. На кредитке остались последние копейки, но делать нечего. За удовольствие приходится платить. За сигареты приходится платить вдвойне.

Он уже перешёл дорогу, когда свет панелей погас.

— Горючий случай! — раздалось рядом.

Нет, так лямпта не говорит. Так не говорили ни мать, ни Дед Мороз, ни бывшая и даже ведущий такого не выдавал.

Голос звучал совсем рядом — из-за темноты Сасаки сразу не заметил говорившую. Девушку лет двадцати, может двадцати пяти, в зелёном переднике и с собранными в хвост бордовыми волосами.

Она стояла перед опрокинутым ведром, пытаясь сделать вид, что так и было задумано.

— Они что, закрылись? — обратился к ней Сасаки.

— Сегодня ночью генеральная уборка, — был ему ответ.

— И причём тут работа до уборки!

— Потише, уважаемый. Начнёте буянить — вызову ментов.

«Ведите себя хорошо, Сасаки, — заскрипела лямпта голосом участкового, — не то мы скоро встретимся».

— Хотели закусь купить? — ухмыльнулась девчонка.

— Сигарет.

— Голяк, да?

— Хоть вешайся.

— Идёмте, — поманила она за собой, — угощаю.

— С чего бы такая щедрость?

— Чтобы заткнуть лямпту, разумеется.

Они зашли за магазин. Девчонка достала полную пачку вишнёвого «Кента». Отсчитав половину, передала Сасаки. Улыбнулась. Двух передних зубов не хватало, но это ничуть не портило улыбки. Доброй улыбки ничего не испортит.

Щёлкнула зажигалка — задымились сигареты. Дым поднялся к звёздам, окутал удушающим плащом.

Лямпта билась в черепе, пыталась вылезти из ушей, но тщетно. Дым заставил её скукожиться, свернуться гадкой змеёй.

Замолчать.

Гурт

— Завтра я повешусь, — вслух решил Сасаки.

Девчонка сделала затяжку — в тишине прошипела тлеющая сигарета.

Они сидели на высоких поддонах, освещённые тусклым светом мигающего фонаря. Свет отбрасывал их вытянутые тени. Тени венчали два горбатых существа, раздутых до размера воздушного шара.

Звучали клаксоны автомобилей. Гавкали собаки.

— Хоронить дорого выйдет, — нарушила молчание девчонка.

— В этой жизни всё дорого выходит.

— А жизнь?

— Что — жизнь?

— Она, по-вашему, стоит того, чтобы заложить её задарма?

Сасаки усмехнулся:

— Жизнь — ничего не стоит. Вот она — жизнь, тлеет на конце сигареты. Последняя затяжка, бычок, урна.

— Зажгите следующую.

— Зажёг.

— И что теперь?

— Теперь — кайф.

Кольца дыма поднимались к ночному небу.

— Смотрите, — достала из кармана монету девчонка, — что это по-вашему?

— Рубль.

— Это биллон — монета низкопробного сплава. За четыре таких можно купить пачку «Hope». Если пачка «Hope» не поднимет вам настроение, если не заставит поверить, что в жизни есть что-то хорошее, — как минимум эти сигареты — то я умываю руки. Вы — конченый пессимист.

— А ты, значит, — оптимистка? Смотришь на мир сквозь трещины розовых очков?

— Реалистка. Играю свою роль, пока не сыграю в ящик.

Сасаки поймал брошенную девчонкой монету, повертел в пальцах. Блестящая — значит только со станка. Передняя сторона — аверс, задняя — реверс, ребро — гурт. На ум сразу пришёл проект коллекционера-нумизматика.

Одна монета, две стороны.

Две стороны, два человека.

— Реалистка, — крепче затянулся Сасаки. — Я тоже когда-то был реалистом. Наверное, все мы были.

— Тогда становитесь прежним, — потушила девчонка.

Поднявшись, выкинула бычок в урну. Оправила передничек. Ладони в карманы, улыбку на лицо.

— Погоди, — окликнул её Сасаки. — Откуда ты знаешь про лямпту?

— Завтра расскажу.

— А если я не приду?

— Значит, вы повесились.

Реверс

Театр закрывается в шесть вечера.

Талантливые актёры уходят за занавес. Смывают грим кислотой, разрезают лезвиями натужные улыбки. Блеск в глазах с шипением угасает. Запершись в тёмной гримёрке, они сдирают кожу. Оставшись костями, ложатся отдыхать.

В семь — просыпается Таяма.

Выключает будильник, сползает на пол. Ей никогда не нравилось вставать против воли — что-то среднее между пыткой и самоистязанием. Если бы не привычка закуривать возле кровати, так и осталась бы лежать до восьми.

Сигарета сбивает сонливость, заставляет лямпту ненадолго замолчать. На минуту, две, десять. Пока Таяма идёт в туалет, закидывается безвкусной кашей и листает ленты социальных сетей. С экрана смотрят актёры первого плана: красивые мужчины, сексуальные женщины. Улыбаются. Между делом заходит в мессенджер. Напрасно, разумеется. Дублёрам никто не пишет. Дублёры никому не интересны. Их роли в прослойке, где-то на задворках театра жизни.

Таков удел второстепенных ролей.

«А чего ты ожидала, Таяма?» — спрашивала лямпта голосом матери.

В нём слышалось столько искреннего недоумения, что Таяме становилось трудно ответить. Раньше она хотела путешествовать — глупая детская мечта. Закончив школу, хотела устроиться на высокооплачиваемую работу, пить двойной латте, публиковать фото еды, а вечером срываться на любовные авантюры — уже лучше, но всё ещё глупо. Теперь Таяма хочет дожить до выходного и приготовить курицу. Курица будет под соусом с картошкой и луком.

«Милые мои, никаких жирных продуктов, — вкрадчиво напоминала лямпта голосом фитнес блогера».

Таяма весила шестьдесят килограмм. Таяма была жирной. Со складкой животика и обвисшей кожей в районе подмышек. Сидела на воде и каше. Иногда — водке. Один спирт — никаких калорий. Никакого шика.

Врачи реанимационной, куда Таяма однажды попала с обмороком, лгали ей, утверждая, что шестьдесят килограмм — это хороший здоровый вес. Матушка, привозившая пирожки и суп, ей тоже лгала. Пятьдесят девять — это ещё ничего, пятьдесят шесть — идеально. Но они этого не понимали. Не слышали.

«Актрисы первого плана весят намного меньше, — напоминала лямпта голосом Таямы. — Посмотри на эти пушинки, посмотри на эту красоту. Какая талия, какая кожа! По сравнению с ними, ты — холодец».

Таяма смотрела на себя в треснутое зеркало. Драила зубы отбеливающей пастой. В прошлом месяце у неё треснули два передних. Жалкое зрелище. Подумала вставить протез, но пришлось бы расстаться с почкой — дантист задрал космические цены. В итоге — передумала.

— Моя мама любит холодец, — ответила сама себе Таяма.

«Только мама и любит, — ворвался чужой голос, собранный из разных интонаций».

«Если хочешь носить открытые топы, забудь про мясо. Мясо — пища первобытных людей, — поддакивал фитнес блогер, — сейчас в моде вегетарианство».

Вегетарианство появилось в жизни Таямы после выпускного. Она надела купленное мамой платье — фиолетовый сатин под высокий каблук и на радостях побежала в школу. Хотела утереть нос одноклассницам. Получить пару комплиментов. Таяма любила комплименты, но никто не любил Таяму. Едва переступила порог, замочек на спине треснул, выстрелил в директора. Это произошло во время праздничного выступления. Запомнилось надолго.

С тех пор Таяма не носит платья. Нет повода, выбора, смысла.

В гардеробе Таямы имелись несколько домашних топов, а вместе с ними целый ворох неношеной одежды. Слишком хорошей для этого жирного тела. Слишком яркой для актёра второго плана. Никакого макияжа, никаких ресниц. Дома — другое дело. Бывало, наведёт марафет, пройдётся перед зеркалом. Под настроение сделает пару фото. Посмотрит, да удалит.

«Для кого тебе стараться, — вспыхивала лямпта голосом бывшей одноклассницы. — Тебя всё равно никто не увидит. А если увидит, так не подойдёт. Лучше не занимайся фигнёй».

На работу Таяма одевала привычную толстовку, чёрные бриджи и высокие кеды — дублёрам не обязательно сиять. Главное выйти на сцену. Большего от них не ждут.

Улыбку на губы, руки в карманы. Вперёд.

Студия, где жила Таяма, выходила подъездом на парк. Днём туда выбирались старики и собачники, вечером — шли гуляли воркующие влюблённые, а ночью трахались алкаши. Удивительные подмостки. Захватывающие сюжеты.

Прохожие плелись на сцены. Парень с телефоном в руке, женщина, бормочущая себе под нос. Если актёры первого плана сделаны из мрамора, то второсортные лепили себя из картона и изоленты. С нарисованными детской ручонкой гримасами, они шаркали по тротуару вместе с Таямой.

«И долго ты ещё собираешься киснуть в этом потоке? — спрашивала лямпта голосом Таямы».

«Неужели тебе скучно? — отвечала Таяма, подкуривая сигарету».

Лямпта не ответила — сбежала. Она всегда бежит, стоит затянуться покрепче.

Декорации улиц сменились продуктовым магазином. Таяма затушила сигарету, взошла на сцену, вынимая ладони из карманов. Кивком поприветствовала Маэдзаву на кассе, прошла по забитому людьми залу, скрываясь в помещении для персонала.

Через несколько минут сменила толстовку на фирменный передник и заступила на кассу.

У Таямы были пара реплик, заученных до автоматизма. Ничего сложного. Ничего необычного для второстепенного актёра. Предложить пакет, ответить на пожелания удачного дня и улыбнуться. Одними губами. Показывать зубы не стоит.

— Тебе куревом не воняет? — наморщила нос Маэдзава, снимая передник.

В прошлом году ей стукнуло тридцать три, а её детям — четырнадцать и восемь. Мужу перевалило за сорок, а собаке исполнилось три года. Об этом она напоминала каждую неделю, прежде чем приступить к пересказу своих житейских проблем. Её проблемы не интересовали Таяму — предыстория второстепенных ролей никого не интересует — но Таяма всё равно слушала.

«Потому что самой-то рассказать нечего, — колола лямпта голосом Таямы».

— Освежи дыхание, — озабоченно советовала Маэдзава. — Не то, чего доброго, клиенты начнут жаловаться. И кончай уже курить. От сигарет одни проблемы.

— Если я брошу курить, то переключусь на еду.

— И хорошо! Вон какая тощая: кожа да кости. Нет, Таяма, так дело не пойдёт. Ты что, готовить не умеешь? Так я научу. Была у меня где-то кулинарная книга. Сама составляла по молодости и скажу тебе, очень удачно составляла. Раньше интернета не было: что услышала по телевизору, то и записала.

— Тяжёлое время, — улыбнулась Таяма.

Одними губами, разумеется.

— Не жалуюсь.

— Кто жалуется? — выросла за спиной Гото. — Таяма, ещё одно предупреждение, и ты у меня перейдёшь работать на склад.

— Успокойтесь. Никто не жаловался.

— А куревом-то и правда воняет.

— Я освежу дыхание.

— Освежи. И не забудь закрыть магазин в десять — сегодня сан-день. И если утром я застану тебя в комнате отдыха, если все полы не будут сиять, обещаю в скором времени оставить автограф в твоей трудовой.

«Красной ручкой, — закончила за ней лямпта, удивительно живо повторяя голос. — Вернётся наша Таяма-дурняша на завод к родному станку. Или ты предпочтёшь драить полы? Можешь уже начинать учиться — Гото скоро помашет тебе ручкой».

«Пусть помашет, — отвечала голосу Таяма, — тогда я восстановлюсь в универе и получу диплом».

— И сделай что-нибудь со своими пальцами, — напоследок просила Гото. — Мне-то всё равно в чём они — в налёте или говне — но, когда такие пальцы обслуживают клиентов, думаю, им не очень приятно.

Она не понимала. А может понимала, но не хотела верить, что дублёрам и второстепенным актёрам всё равно, какие пальцы их обслуживают. Другое дело актёры первого плана — у них всегда идеальный маникюр, чистые подушечки, свежее дыхание. Как у Маэдзавы. Как у Гото.

Таяма на втором плане.

Таяма — дублёр.

В десять Таяма закрыла магазин. Обслужив последних клиентов, приготовилась примерить роль Мистера Пропера. Вышла в прохладную ночь, на ходу подкуривая сигарету. Предстояло наполнить ведро, достать швабру и сделать ещё сотню вещей из списка Гото, которым она подтерлась два часа тому назад.

Список подождёт. Сначала — перекур.

Обогнув магазин, Таяма увидела призрака, переходящего дорогу. По сравнению со вчерашним вечером, сегодня он двигался бодро, попыхивал зажатой в зубах сигаретой. Портфель, пальто, туфли — без сомнения, тот самый пессимист, любитель «Hope». Когда приблизился, пахнув запахом табака и парфюма, её губы дрогнули в непроизвольной улыбке.

— Перекур? — спросил призрак.

— Перекур, — ответила Таяма.

Биллон

— Вчера ты говорила про лямпту, — подкурил Сасаки.

Они зашли за магазин, опустились на уже знакомые поддоны.

— Я вчера много говорила, — затянулась Таяма. — Я по жизни болтливая.

— А твоя лямпта?

— На меру меньше.

— Моя не замолкает.

— Пробовали просить, отвечать?

— Нет, спасибо, — усмехнулся Сасаки, — тогда я точно превращусь в шизика. Слушать голоса прошлого — это ещё куда не шло, но говорить с ними — увольте, это клиника.

— Театр.

— Называй, как хочешь.

Свет автомобильных фар осветил их скрытые в дыму лица.

— Сегодня-то не сан день? — закурил следующую Сасаки.

— Нет. Работаем, как обычно.

— Так, значит, нужно откупить тебе полпачки.

— Не откажусь.

— И угостить.

— И от этого не откажусь.

— Бургер, печенья, газировка?.. Что там сейчас любит молодёжь?

— Курицу с картошкой и луком.

— Под соусом?

— Под соусом, — улыбнулась Таяма, потушив сигарету.

Когда двери магазина закрылись за ними, Сасаки обернулся, точно в затылок впились четыре прожорливых глаза. В неверном свете уличных фонарей он увидел уродливые гримаски, прижатые к витрине.

Они ждали их, Сасаки и Таяму.

Они всегда ждут.

И дожидаются.