Перидот (Хризолит) буквально закипала от раздражения каждый раз, когда Квадрадот принимался за своё. Стоило ему появиться поблизости, как тут же сыпались комплименты — про её «изумительную огранку», про то, как свет играет на её гранях, про «невероятную точность движений»… Перидот только фыркала, плотнее прижимала к себе планшет с расчётами и старалась вообще не смотреть в его сторону. Её пальцы нервно стучали по экрану, будто пытались заглушить эти слащавые слова.

— Ты сегодня особенно… функциональна, — протянул он с этой своей невыносимо довольной ухмылкой, склонив голову набок. — Прямо сияешь.

— Хватит, — бурчала она, не отрываясь от работы. — У меня критически важный расчёт, а ты мешаешь концентрации.

Но Квадрадот лишь улыбался ещё шире, будто её злость была не грубостью, а каким‑то особенным знаком внимания. Он то подкладывал рядом с ней крошечный кристалл в форме сердечка, то пытался «помочь», тыкая не туда в интерфейсе, то отпускал очередную романтическую шутку — и каждый раз Перидот вздыхала так тяжело, словно на неё свалилась вся тяжесть земной коры.

А хуже всего было то, что этот неисправимый Казанова (вот уж точно!) переключился ещё и на Ляпис Лазурит. И самое обидное — Ляпис ему отвечала. Не отмахивалась, не закатывала глаза, а… улыбалась. Смеялась над его шутками — даже над самыми плохими, которые Перидот вообще не считала смешными.

Он протянул Ляпис голубую лилию — нежную, хрупкую, с лепестками, отливающими серебром в свете ламп. Ляпис на мгновение замерла, будто не веря своим глазам, а потом рассмеялась — искренне, тепло, без тени насмешки. Она приняла цветок, аккуратно пристроила его в волосах и снова посмотрела на Квадрадота, в её взгляде читались и удивление, и… радость.

Перидот исподтишка поглядывала на них, пытаясь понять, что вообще происходит. В груди шевелилось странное, колючее чувство — не то ревность, не то просто недоумение. Она тихонько бормотала себе под нос:

— Да что с ней такое?..

В голове не укладывалось: после всего, что пережила Ляпис — заточение в зеркале, долгие годы одиночества, слияние с Яшмой в Малахит, где приходилось каждую секунду бороться за контроль над собственным сознанием… Перидот думала, что после такого Ляпис вообще никогда не захочет ни к кому подпускать себя близко. А тут — принимает цветы, смеётся, ведёт себя так, будто ей… не хватает простого человеческого тепла. Будто эти мелкие знаки внимания, эта лёгкая болтовня стали для неё глотком воздуха после долгого пребывания под водой.

«Неужели всё это время ей просто не хватало того, чтобы кто‑то видел в ней не только самоцвет, не только оружие или пленницу, а просто… её?» — мелькала у Перидот мысль, которую она тут же отгоняла, хмурясь и снова уткнувшись в экран.

Она просто отчаянно скучает по малейшему проявлению мужского внимания.

Она снова бросила короткий взгляд на Ляпис: та чуть наклонила голову, слушая очередную нелепую историю Квадрадота, и в этом движении было столько тихой, осторожной радости, что Перидот невольно вздохнула. Злиться становилось всё труднее — вместо этого в груди разрасталось странное, неловкое беспокойство. Беспокойство за подругу, которую она всё ещё пыталась понять.