«Ничто в этом мире не горит без тебя

Солнце застыло в мире вокруг тебя

И я вижу, как ты дышишь, но не слышу звука

Я зову тебя, но тебя нет рядом»

Without you - PLTS

На третьей неделе непрекращающихся дождей Драко уже и не помнил город другим: сухим, светлым, способным отражать хоть что-то, кроме собственной усталости. Ему начинало казаться, что дождь не идёт временно, а будет здесь навсегда, как есть камень под ногами, как есть холод, забравшийся под воротник и плотно там обосновавшийся, как есть та тупая, ноющая в основании рёбер боль, к которой он притерпелся настолько, что замечал её лишь в редкие минуты, когда она вдруг отступала, оставляя после себя пустоту ещё более невыносимую, чем она сама.

Он шёл по улице, которой не было ни на одной карте, потому что подобные места не любят, чтобы их находили. По узкой, кривой, зажатой между домами, отвернувшимися друг от друга, как поссорившиеся старики. Когда-то она ответвлялась от Лютного переулка, в том его конце, что уползает всё дальше от Косой аллеи и от всякого света, но со временем и сам Лютный сделал вид, что забыл о ней. Вода стекала с лица Драко ручьями, собиралась на кончиках волос, срывалась с подбородка, и он давно перестал её стряхивать, потому что это было бессмысленно: мир состоял из воды, и он сам, кажется, постепенно становился её частью.

Полгода. Чёртовых полгода он шёл даже не к этой улице, а к возможности однажды её найти: сначала через слухи о Церкви Второго Рождения, потом через имена мёртвых и исчезнувших, потом через обрывки разговоров о Зале Очищения, о Возрождённых и о магической лавке, которой будто не существовало и о том, кто эту лавку держит: то ли просто старике-провидце, то ли одном из тех настоящих экстрасенсов, каких почти не осталось, спрятавшемся за вывеской дешёвого шарлатана. Всю эту картину Драко складывал сам: из обрывков чужих слов, из адресов, исчезавших прежде, чем он успевал постучать, из намёков, которые приходилось выкупать страхом, деньгами и терпением. Всё это время он спускался всё ниже, в те слои города, где волшебники выживают, где вывески врут, а двери скрывают правду, и всё ради того, чтобы однажды, в такой вот промокший, ничем не отмеченный вечер, остановиться перед лавкой, которая выглядела так, будто её здесь и не было вовсе.

Магазинчик прятался хорошо, достаточно, чтобы выглядеть жалким. В окне, мутном от налипшей влаги, теснились свечи неопрятного воска, пучки сухих трав, перевязанных красной нитью, разложенные веером карты с облезшей позолотой, медные монетки, какие-то склянки и табличка, обещавшая кривыми буквами разговор с ушедшими и возвращение душевного покоя. Весь этот дешёвый товар держался на одном — на человеческой надежде: его покупали те, кто хотел выпросить у мира невозможное, слово от мёртвого, каплю покоя, ночь без снов, кроличью лапку на удачу, в конце концов.

Он стоял перед дверью и не входил.

Всё это время он не позволял себе остановиться, а теперь не мог заставить себя сделать один-единственный шаг, потому что за этой дверью так или иначе кончалась дорога. И пока он стоял на пороге, у него ещё оставалось всё: и поиск, и направление, и та натянутая до звона нить, что вела его сквозь дожди и вела куда-то, а значит, не давала упасть. Стоило толкнуть дверь — и нить либо приведёт к ответу, либо порвётся, и тогда не останется уже ничего, кроме привычки приходить на пустое место и стоять под дождём… И ещё, может быть, кроме того тихого соблазна, который он никогда не называл вслух даже себе и о котором знал лишь то, что в таком городе всегда сыщется кто-то, готовый забрать у человека и эту боль, и эту память, и эту изматывающую необходимость держаться, стоит только перестать сопротивляться и попросить.

Драко закрыл глаза, и пришла Гермиона, как приходила всегда, без спроса, целая на одно невыносимое мгновение. Не лицо даже, лицо ускользало первым. Скорее само её присутствие: тепло с её стороны кровати, тяжесть её головы на его плече под утро, то, как она и во сне подбиралась ближе, будто ей нужно было знать, что он рядом, даже когда она этого не сознавала. Он любил её так, что теперь, спустя месяцы, от одной этой вспышки памяти всё ещё перехватывало горло.

Они были вместе уже несколько лет. Достаточно, чтобы война, в которой оба чуть не погибли совсем юными, отодвинулась на самый край памяти, заслонённая обычной, негромкой, взрослой жизнью, той, что складывается из тысячи мелких привычек и незаметно становится домом. Им давно было не по семнадцать, как в ту весну, когда смерть ходила по школьным коридорам. Они успели вырасти. Успели поверить, что страшное осталось в другой, прежней жизни.

Рон Уизли разуверил их первым. Война не убила его сразу: она отпустила его домой с чем-то, что засело в нём глубже, чем доставали целители, и он долго угасал. То поднимался почти прежним, то снова сваливался, и Лаванда — его жена и лучшая подруга Гермионы, — каждый раз верила, что теперь он выкарабкается. Рон не выкарабкался. И первые месяцы после того, как его не стало, Драко помнил слишком хорошо: как она сидела у них на кухне, согнувшись над чашкой, которую держала обеими руками, хотя чай давно остыл; как смотрела на дверь, если за дверью слышались шаги, и на одно короткое мгновение в её лице вспыхивала такая невозможная надежда, что Драко каждый раз хотел отвернуться. Лаванда не ждала его разумом, конечно. Она знала. Все они знали. Но тело, привыкшее к чужому возвращению, предавало её снова и снова: поворачивало голову на звук, задерживало дыхание, искало в комнате того, кого больше не было.

Первое время Лаванда говорила о Роне так, словно он не умер, а просто вышел и должен вот-вот вернуться: вспоминала мелочи, поправляла чужие неточности, сердито улыбалась, если кто-то говорил о нём не так, как она хотела, и всё время выглядела так, будто стоит у двери, которую никто больше не откроет. Потом её речь изменилась. Она больше не улыбалась, вспоминая о нём. Она начала бояться даже произносить его имя вслух. Всё чаще мечтала о том, чтобы просто перестало болеть. За эти годы в ней вызрело одержимое желание обрести спокойствие. Как раз в то время и пошли первые вести о Церкви Второго Рождения. В разговорах Гермионы с Лавандой он обрывками слышал фразы: очищение, освобождение, перерождение, память без боли. Она повторяла их всё чаще, сначала стыдясь, потом защищая, потом почти с той тихой убеждённостью, которая у испуганных людей появляется не от веры, а от последней возможности не рухнуть.

Он замечал, что Гермиона слушала подругу всегда слишком внимательно. Сидела рядом, не перебивала, но Драко видел, как у неё напрягались пальцы на чашке и как она становилась всё тише по мере того, как Лаванда всё мягче говорила словами Церкви. В один из таких дней он уже должен был понять, что Гермиона не оставит это в покое. Должен был понять по её молчанию, по тому, как она смотрела на Лаванду, будто видела не подругу за столом, а человека на самом краю, которого кто-то ласково уговаривает сделать ещё один шаг.

На одно из служений Гермиона пошла с ней, но не молиться и не сдаваться, а смотреть: что там происходит, о чём говорят, во что заставляют поверить. Обещала Драко отправить патронуса, как только выйдет оттуда.

Не отправила.

И вот он здесь, на дне промокшего города, у двери, где торгуют разговорами с мёртвыми, и сейчас ему предстояло узнать главное: где заканчивается его поиск и начинается её могила. Драко открыл глаза, стряхнул наконец воду с лица, словно входить следовало с чистым лицом, — и толкнул дверь.

Колокольчик над дверью тихонько звякнул, сообщая лавке о новом посетителе.

Внутри пахло воском, пылью и чем-то травяным, приторным до тошноты. Запахом, которому полагалось успокаивать, а он вместо этого лип к нёбу и к горлу, оседал на языке привкусом чужого, плохо понятого утешения. Свечи горели, расставленные без всякого порядка, оплывшие, роняющие на блюдца восковые слёзы. По стенам тянулись полки, забитые склянками с мутным содержимым, связками трав, колодами карт, медью, костью, стеклом, и со всех сторон свисали амулеты на нитях, неизменно красных, будто другого цвета для них не придумали. Над прилавком на бечёвке покачивалась вырезанная из бузины рука с растопыренными пальцами, оберег от дурного глаза, такой же дешёвый и такой же бессмысленный, как и всё прочее на виду. И всё же Драко понял за месяцы поисков, выучил кожей, что под слоем дешёвого вранья всегда что-то оказывалось; что-то ровно, низко гудело, как гудит провод под напряжением, и волосы на его руках отозвались на это гудение прежде, чем он успел понять, что чувствует.

За стойкой сидела девушка.

Она не была похожа на гадалку: ни шали, ни колец, ни маски сострадания на лице. На ней была тёмная, простая кофта, застёгнутая под горло, и сидела она прямо, с раскрытым журналом перед собой и пером в руке, как сидят не те, кто торгует чудесами, а те, кто ведёт им счёт. Лицо у неё было бледное, но не с той бледностью, что от усталости или испуга, а ровной, восковой, будто кровь под кожей давно отучилась подниматься к поверхности. Под глазами лежали тени, глубокие настолько, что казались синяками, а сами черты — Драко не сразу понял, что именно с ними не так, — сидели на лице чуть неправильно, словно их когда-то сняли и приставили обратно слегка наспех, на полмиллиметра мимо, так что в целом получалось лицо, но лицо, на которое было неловко долго смотреть. На вид ей было чуть за двадцать, хотя возраст у неё читался плохо: что-то будто стёрло с лица не только живость, но и сами прожитые годы. Тонкая, почти невесомая. Тёмные волосы собраны на затылке гладко и туго, без единой выбившейся пряди, словно лишнего она не оставляла даже в мелочах.

Она подняла на него взгляд, и взгляд этот пришёл с запозданием. Глаза нашли его на секунду позже, чем повернулась голова, будто между намерением посмотреть и самим взглядом пролегало какое-то расстояние, которое ей всякий раз приходилось преодолевать.

— Добрый вечер, — сказала она, и голос у неё был низкий, ровный, лишённый повышений и понижений, будто кто-то аккуратно срезал с него все живые неровности.

Драко уже знал, как выглядит человек, столкнувшийся с чем-то противоестественным. За эти месяцы ему попадались свидетели обрядов, сорвавшиеся последователи, люди, которых Церковь не успела довести до Зала, но уже успела надломить разговорами об очищении. Он видел у них эту странную задержку между вопросом и ответом, пустые паузы в голосе, взгляд, будто возвращающийся к миру с опозданием. Настоящего Возрождённого он ещё не находил. Только слышал о них: о лицах, которые менялись, о голосах, становившихся чужими, о людях, вышедших из Зала и уже не до конца принадлежавших себе.

— Мне нужен мистер Рэндалл, — сказал он.

Что-то произошло. Быстро, мелко, на самой границе различимого. Перо в её пальцах дёрнулось и провело по странице лишнюю чёрточку, и она тут же прижала его к бумаге сильнее, чем следовало, так что побелели ногти, а потом, не поднимая глаз, спросила ровно, как спрашивала, должно быть, всех:

— Как вас записать?

— Драко Малфой.

Имя упало в тишину, и тишина вокруг него чуть запнулась. Она помедлила на один удар сердца дольше, чем медлят над чужим именем, прежде чем перо снова коснулось страницы. Драко едва усмехнулся про себя. Он привык к этому. Фамилию Малфоев слишком долго произносили с опаской, и люди по привычке вздрагивали, услышав её, прежде чем вспоминали, чью сторону он выбрал на самом деле. Что в войну он дрался против Пожирателей смерти, чью метку носил его отец, и что выбор этот стоил ему многого. Эта короткая запинка узнавания ходила за ним повсюду, и даже в этом глухом месте в ней не было ничего, кроме обыденности.

Он смотрел, как ложатся буквы, — и тут заметил, как большой палец её свободной руки, лежавшей на краю стойки, тронул подушечку указательного пальца, коснулся среднего, скользнул к безымянному, и она, осекшись, прервалась.

В груди что-то невольно ёкнуло.

Он не понял, что именно. Не успел. Жест оборвался так же внезапно, как начался: она сжала руку в кулак, спрятала её под стойку, и осталось только смутное, тянущее ощущение узнавания без предмета. Будто он услышал в чужой речи знакомую интонацию и не сумел вспомнить, чью. Он постоял, держась за это ощущение, но оно таяло, не даваясь в руки, и он отпустил его. Мало ли что может померещиться в таком месте.

— Он сейчас вас примет, — сказала она, по-прежнему не глядя на него, и кивнула в сторону тяжёлой занавеси в глубине лавки. — Проходите.

За пологом было теснее и темнее. Маленькая комната, круглый стол, накрытый протёртым бархатом, на столе стеклянный шар, который не был ничем, кроме стекла, и свеча, оплывшая до середины. В кресле сидел старик. Он был сухой и опрятный, с седыми волосами, зачёсанными назад, и руками, которые он сложил на столе так, будто давно отрепетировал, как их эффектнее складывать.

— Садитесь, — сказал он мягко. — Садитесь, мистер Малфой. Я вижу, вы пришли издалека. Я вижу на вас тяжесть. Утрату.

Драко сел и ничего не ответил. Он слишком много раз слышал начало этой песни.

— Кто-то ушёл от вас, — продолжал старик, понизив голос до доверительного. — Я чувствую пустоту рядом с вами. Женщину. Совсем недавно вы потеряли женщину.

— Полгода назад, — сказал Драко. — Только вы это не предсказали, а читали в газетах, как и все в этом городе. Тут не нужен дар. Каждый второй знает, что Драко Малфой потерял свою возлюбленную и с тех пор сам похож на собственную тень. — Он невольно хмыкнул.

Старик снисходительно улыбнулся и развёл руками, готовый продолжать представление, но Драко ему не позволил. Он достал из внутреннего кармана плаща маленький блокнот в потёртой обложке и положил его на бархат между ними.

— Её звали Гермиона Грейнджер, — сказал он. — Она пошла на собрание Церкви Второго Рождения и не вернулась. Я ищу её полгода. И я очень устал, мистер Рэндалл, от людей, которые делают вид, что не видят того, чего не хотят.

Имя Церкви легло на стол, и старик замолчал. Улыбка ещё держалась на его лице, но уже отдельно от глаз, как держится свет в окне дома, из которого все ушли. Он смотрел на блокнот и не торопился к нему прикасаться.

— Я не знаю, о чём вы, — сказал он наконец. Голос у него изменился. Стало слышно, что он растерян.

— Знаете, — сказал Драко. — Зал Очищения. Я слышал, там стирают память тем, кто соглашается войти.

Рэндалл дёрнулся почти незаметно, но Драко увидел.

— Не память, — сказал старик слишком быстро и тут же замолчал, поняв, что ответил.

Драко чуть наклонил голову.

— Значит, боль.

Рэндалл медленно закрыл глаза. Несколько секунд он сидел так, будто собирал в себе остатки осторожности, но осторожность уже не могла вернуть ему произнесённое.

— Они приводят туда тех, кто готов расстаться с болью, — сказал Драко. — И боль действительно уходит. Только вместе с ней уходит и человек. Большинство не возвращается совсем. А те, кто возвращается, возвращаются не собой. Я прав?

Рэндалл молчал, и это молчание было лучше любого ответа.

— Зачем, — сказал Драко. — Зачем кому-то столько мёртвых ради чужой боли? Она ведь не исчезает просто потому, что они называют это очищением.

Старик долго не отвечал, глядя не на него, а на блокнот, лежавший между ними.

— Не исчезает, — произнёс он наконец. — В этом и дело. Боль — это сила, мистер Малфой. Грязная, тяжёлая, плохо управляемая, но сила. Церковь не освобождает людей от боли. Она её собирает. Пропускает через Зал, как зерно через жернова, и на том, что остаётся после помола, держит свои двери открытыми, свои обряды действенными, свои обещания убедительными.

Он поднял глаза.

— Чем больше людей проходит через Зал, тем легче привести следующих. Тем чище звучит их ложь. Тем сильнее становятся они сами. А вера, обряды, второе рождение — всё это лишь красивая обёртка. Она нужна для одного: чтобы человек сам, своими руками и по доброй воле, принёс им то единственное, ради чего всё затеяно, — свою боль.

Теперь была очередь Драко замолчать. В этих словах было достаточно, чтобы развернуть перед ним всю картину практически целиком: не секту, не безумную общину, не сборище отчаявшихся людей с красивыми брошюрами, а систему, аккуратно построенную вокруг чужой боли. Ему следовало спросить ещё. О Зале. О тех, кто стоял за Церковью. О том, сколько людей уже прошли через это место…

Но все вопросы снова упирались в одно имя.

— Я полгода собирал информацию по крохам, — сказал Драко тише. — Я не хочу вам зла и не хочу зла вашей лавке. Я лишь хочу знать, что случилось с ней.

Старик медленно протянул руку и тронул блокнот кончиками пальцев, осторожно, будто тот мог обжечь. Что-то прошло по его лицу: не удивление, а узнавание, и узнавание это было тяжёлым.

— Вы говорите, она пошла туда сама, — сказал он.

— Она пошла поддержать подругу. Лаванду Уизли. Возможно, слышали о такой. Та помешалась на их обещаниях. Гермиона хотела понять, что это за люди и что они скрывают. Она точно не собиралась проходить через Зал.

— Те, кто проходит сам, отдают себя, — проговорил Рэндалл, словно через силу. — Они приходят отдать боль, и Зал берёт всё, что они принесли. Имя, лицо, тех, кого любили. Они выходят пустыми, если выходят. Но та, которую затянуло против воли, которая упиралась… — Он осёкся и поднял на Драко глаза, и в них был настоящий страх. — Зал бы не смог взять у неё то, чего она не отдавала. Поэтому он взял другое. Тело. Голос. Память порвал на куски. Такой человек выходит сломанным, но отчасти сохраняет себя. Их очень мало. Я слышал о таких.

— Только лишь слышали? — уточнил Драко.

Рэндалл не ответил. Он отвёл взгляд, и взгляд его, против воли, метнулся в сторону занавеси, за которой осталась лавка и стойка, и девушка за той стойкой. Метнулся и вернулся, слишком быстро, чтобы это могло быть случайностью.

— Моя лавка помогает таким людям, — сказал старик, заговаривая пустоту, которую сам же и создал. — У нас есть якоря. Это небольшие предметы: монеты, нити, фигурки, неважно что. Важно другое, что человек сам приходит за такой вещью, сам её выбирает, сам платит и сам уносит. В этом весь смысл. Якорь не избавляет от боли, а укореняет в человеке силу выдержать её и остаться в жизни, где она есть. И пока выбор сделан добровольно, Церкви Второго Рождения не так-то просто увести его в Зал. Раздавать их на улице бесполезно — без выбора это просто хлам. Мы прячемся под весь этот эзотерический вздор, чтобы нас не уничтожили. Это всё, что я могу вам сказать. Это всё, что вам нужно знать.

— Нет, — сказал Драко. Сердце у него било теперь медленно и сильно, и он сам ещё не понимал отчего. — Это не всё.

Старик посмотрел на него долго и устало, как смотрят на человека, которого уже не спасти от того, что он вот-вот узнает.

— Она из Возрождённых? — спросил Драко, кивая в сторону выхода.

Рэндалл не ответил, изо всех сил пытаясь сохранять нейтральный вид.

— Та, что за стойкой, — уточнил Драко.

Старик сцепил пальцы крепче, и этого оказалось достаточно. Он не ответил и не поднял глаз, только весь подобрался, ушёл в себя, как уходит человек, который боится сказать лишнее даже молчанием. Но в этом молчании ответа было больше, чем в любых словах. Старик сказал всё, что мог себе позволить.

Драко кивнул, медленно поднялся и вышел из кабинета, и плотная ткань опустилась за его спиной, отрезав старика вместе с его страхом и всей недосказанностью.

Сердце колотилось. Он нашёл Возрождённую — живую, настоящую. Отдел знал, что они есть, что она такая не одна, но за всё это время не сумел их отыскать. А он добрался. Месяцы погони, и вот она, за стойкой, рукой подать. Это меняло всё, и он едва удерживал лицо ровным, чтобы не выдать, как внутри у него всё ходит ходуном.

В лавке ничего не изменилось. Те же свечи, тот же приторный воздух, та же девушка за стойкой, склонённая над журналом. Но теперь он смотрел на неё иначе. Старик боялся не за себя и не за лавку. Он боялся за неё, за ту, что сидела здесь, у всех на виду.

Драко остановился и начал собирать все осколки фраз и знаний. Это он умел. За эти месяцы он научился складывать целое из мелочей, которые поодиночке не значат ничего. Она запнулась на его имени. Её рука до сих пор пряталась под стойкой, сжатая в кулак. Она была из тех, кого задел Зал, из тех, кто выходит сломанным, но собой. А старик только что сказал, что такой человек теряет тело, голос, память, но не теряет того, чем он был. Что Возрождённые сохраняют не лицо. Что-то другое. Привычку. Движение.

И тогда к нему вернулось то самое ощущение первой минуты. Узнавание без предмета. Он будто услышал в чужой речи знакомую интонацию и не вспомнил, чью. Будто увидел знакомый жест и не понял какой. Оно было совсем близко, в шаге от него, и не давалось в руки.

Он заставил себя замереть. Он знал, чем это кончается. Он уже находил её — в чужом городе под фонарём, в женщине, обернувшейся на созвучное имя в толпе, в чьём-то смехе за стеной. Каждый раз сердце срывалось вниз, и каждый раз обрывалось снова, и каждый раз он терял ещё кусок того, что держало его на ногах. Он отучился верить самому себе в такие минуты. Он остановил мысли, решил, что обманывается и теперь. Что видит то, что слишком сильно хочет увидеть.

И всё-таки он не уходил. Ноги не несли его к двери. Он стоял и смотрел на склонённую голову, на бледные руки, и что-то в нём, упрямое и глухое к доводам, тянулось проверить. В последний раз. Ещё только один раз.

Он подошёл к стойке.

Она не подняла головы. Перо двигалось по бумаге, выводя что-то ровными чужими буквами, и Драко стоял над ней и молчал, потому что не знал, что сказать, да и нечего ему было сказать. У него не было вопроса. У него было только это тянущее, безымянное чувство, от которого ныло под рёбрами.

А потом её рука вернулась на стойку. Та самая, что пряталась в кулаке. Она положила её рядом с журналом, и большой палец тронул подушечку указательного. Скользнул к среднему. К безымянному. Один за другим, тихо, почти незаметно, будто она вела какой-то беззвучный счёт, складывала что-то в столбик, удерживала себя в порядке единственным способом, который у неё остался.

И тогда оно пришло.

Не мысль и не догадка. Воспоминание накрыло его целиком, без спроса, как накрывает волна стоящего у самой кромки.

Тот последний вечер. Она сидела на краю узкой тумбы в прихожей, уже в пальто, с сумкой рядом, и не хотела, чтобы он видел, что ей страшно, а потому говорила быстро и нарочито разумно: что его лицо там слишком заметно, что Лаванда замкнётся, если он пойдёт с ними, что она только посмотрит, только поймёт, что это за люди, и сразу вернётся. И всё это время её рука лежала на колене, и большой палец перебирал подушечки пальцев, один за другим, считал и считал, выдавая то, что прятал ровный голос.

Он видел это и молчал. Заговори он, попросил бы остаться, она всё равно бы этого не сделала: он уже знал эту складку между бровей, этот ясный взгляд, эту собранность человека, который боится, но решил. И на всё это поднималась в нём беспомощная злость — на идиотскую Церковь, на боль Лаванды, на собственные руки, которые могли только коснуться, удержать на несколько секунд, запомнить.

Он подошёл ближе и осторожно взял её лицо в ладони.

Гермиона замолчала сразу, будто все доводы разом стали ненужными. Палец на колене скользнул по подушечке в последний раз и остановился. Она смотрела снизу вверх, слишком серьёзная, слишком живая, слишком его, чтобы вот так отпустить её к людям, говорившим о боли так, будто имели на неё право.

Он провёл большим пальцем по её скуле: тёплая кожа, дрожь у уголка рта, выбившаяся у виска прядь, всё обычное, домашнее, до тошноты настоящее, и оттого страшнее: ни грома, ни пророчества, ни знака, который сказал бы, что именно этот вечер придётся потом вспоминать подробно, до последнего движения.

Он поцеловал её в висок. Туда, куда целовал по утрам, когда она ещё притворялась спящей, а сама поворачивала голову ему навстречу, потом в скулу, задержавшись на секунду дольше, будто хотел оставить не поцелуй, а отметину, что-то своё, что пойдёт с ней туда, куда ему ходу не было, потом в сухой тёплый краешек глаза, и Гермиона тихо выдохнула, будто всё это время не позволяла себе дышать.

— Драко, — сказала она. Не предупреждением, не просьбой остановиться. Так произносят имя, когда оно само становится и просьбой, и признанием, и прощанием.

Он коснулся губами уголка её рта и замер, не целуя ещё, чувствуя её дыхание у щеки, её пальцы, наконец поднявшиеся с колен и осторожно легшие ему на запястья. Не сжали, только нашли, только проверили, что он здесь. И вот это его почти добило: не страх, не мысль о Церкви, не то, что она всё равно уйдёт, а то, как бережно она тронула его руки, будто даже сейчас, собираясь туда, где ей самой страшно, боялась причинить боль ему.

Тогда он поцеловал её в губы. Сначала медленно, почти сдержанно. Той самой сдержанностью, от которой внутри рвётся сильнее, чем от жадности, не давя, не забирая, не пытаясь сделать поцелуй последним, потому что само слово «последний» было бы слишком жестоким даже в мыслях. Просто целовал так, будто хотел объяснить без слов всё, что никогда не умел сказать правильно: не ходи одна, я боюсь, я верю тебе, я ненавижу, что верю, вернись, пожалуйста, вернись.

Гермиона дрогнула, сильнее обхватила его запястья, а потом словно что-то в ней отпустило — она потянулась к нему, прижалась ближе, и поцелуй стал неровным, тёплым, живым до боли. В нём не было красивого прощания. Были только двое в тёмной прихожей, которые знали, что мир ломается без предупреждения, и всё равно пытались на несколько секунд сделать вид, что его можно удержать руками.

Он почувствовал, как она перестала считать. Совсем. Пальцы больше не искали подушечки одну за другой, не пытались собрать страх в порядок — они вцепились в его запястья крепко, почти отчаянно, как держатся за единственное твёрдое, когда земля уходит из-под ног. И он, уткнувшись лбом в её лоб, понял, что и сам держит её так, будто ослабь он руки — и она исчезнет прямо сейчас.

— Пришли патронуса, — сказал он тогда, почти ей в губы; голос вышел ниже и грубее, чем он хотел. — Как только выйдешь. В ту же минуту, слышишь?

Она не ответила. Только закрыла глаза и прижалась сильнее лбом к его лбу, всё ещё держа его за запястья, и дыхание её касалось его лица коротко и неровно. Потом едва заметно кивнула, не отстраняясь.

Это и было обещанием. Но патронуса он так и не дождался.

А теперь её рука лежала на чужой стойке, под чужим лицом, и палец перебирал подушечки, один за другим, считал и считал, и это был тот же счёт, та же рука, тот же страх, спрятанный единственным доступным ей способом.

Лицо лгало. Голос лгал. Руки лгать не умели.

— Гермиона, — сказал он.

Палец остановился.

Она подняла на него глаза, с тем самым опозданием, которое он принял за след Зала, а на деле это она каждый раз заново решала, может ли позволить себе посмотреть. Долгую секунду она молчала. Потом сказала, тихо и ровно, и в этой ровности было больше усилия, чем в любом крике:

— Здесь меня так не зовут.

Драко не бросился к ней. Он держался за край стойки, потому что иначе, кажется, не устоял бы, и спросил то единственное, что выгрызало его все эти месяцы.

Полгода он держал себя на одной мысли: если найдётся могила, станет хотя бы ясно, что делать дальше. Будет камень. Имя. Дата. Место, куда можно прийти, когда совсем невыносимо. Можно стоять там, ненавидеть мрамор, ненавидеть себя, но хотя бы знать, перед чем стоишь. Он готовил себя к этому медленно, ночь за ночью, отучая себя надеяться, потому что надежда давно мучила больше, чем помогала: поднимала на ноги и роняла снова, каждый раз, когда очередная дверь, очередной адрес, очередной слух заканчивались пустотой.

Он думал, что самое страшное — найти её мёртвой.

Ошибался.

Хуже оказалось найти её вот так. Живой, в трёх шагах. С чужим лицом, со спокойным дыханием, с глазами, которые смотрят на него и будто не до конца помнят, как это делается. Внутри что-то сорвалось: тихо, без крика, где-то в груди, там, где он полгода держал себя собранным. Смерть хотя бы закрывала дверь. Страшно, окончательно, но закрывала. А это не закрывало ничего: возвращало ему Гермиону и тут же отнимало снова, тем же движением.

Ему хотелось сразу и шагнуть к ней, и отступить. Коснуться её лица — и не видеть его. Снова назвать её по имени — и замолчать совсем. Он не знал, что с этим делать. Боль была не та, к которой он готовился: не та, что можно принести к камню, оставить между цветами и уйти, сделав вид, что справился. Эта стояла перед ним, дышала, моргала, смотрела на него чужими глазами, и он понял, что все полгода готовился потерять её один раз.

А теперь придётся учиться не терять её каждый день.

— Ты помнишь меня? — Тихо, с трудом произнёс он.

Она долго не отвечала. Перо лежало теперь неподвижно, и рука её лежала неподвижно, только грудь поднималась чуть чаще, чем нужно, будто тело всё ещё пыталось сделать за неё то, на что чувства запаздывали.

— Не так, как ты бы хотел, — сказала она наконец. — После Зала всё возвращалось неправильно. Сначала не было лиц. Были места, куски фраз, запахи, движения. Я могла помнить осколки прошлой жизни, что ночью кто-то закрывал окно с моей стороны кровати, чтобы мне не дуло, но не помнить комнаты. Могла помнить, что меня целовали, но не помнить лица. Могла проснуться от ощущения, что рядом должно быть тепло, и не знать, чьё оно. Меня должны были оставить себе. Из тех, кто выходит, Церковь делает витрину: вот оно, второе рождение, смотрите и верьте. Но я не отдала им ничего по доброй воле, и потому из меня не вышло ни доказательства, ни пищи, ни послушного чуда. Я застряла где-то между. А потом меня нашёл Рэндалл — в ту пору, когда я не помнила своего имени, не узнавала лица в зеркале и не понимала, кто я и зачем.

Она сглотнула, и Драко увидел, как медленно, с усилием прошло по её горлу это движение, будто даже простая человеческая слабость давалась ей не сразу.

— Он Провидец. Не шарлатан каким притворяется. Он видит тех, кто выбрался из Зала, раньше, чем их успевают найти. Он спас меня. Помог встать на ноги. В какой-то момент принёс мне имена. Газетные вырезки. Колдографии из старых выпусков «Пророка». Всё, что осталось от Гермионы Грейнджер в чужих руках и на чужих полках. Так я узнала, что у неё… У меня был ты. Что человек, который закрывал окно и целовал меня, — Драко Малфой. Что он меня любил, а я любила его. Я это знаю. Но знаю так, как просто знают дату или чужой адрес. Но помнить любовь и чувствовать её — не одно и то же. Я могу назвать это любовью, могу понять, где она была, могу даже увидеть её следы в себе. А дотянуться до самого чувства не выходит: там, где оно должно откликаться, теперь гладко и пусто.

Она подняла на него глаза.

— И всё-таки я узнала тебя сразу, когда ты вошёл. Не лицом даже. Лицо я помнила хуже всего. Но всем остальным. Тем, как ты стоял у двери, будто уже решил, что это место либо даст тебе ответ, либо добьёт. Тем, как ты снял перчатки. Тем, как произнёс бы моё имя, даже ещё не называя его.

Драко слушал, не двигаясь. Все эти месяцы он почти не спал. Перебирал каждое её слово в тот последний вечер, каждую свою паузу, каждый миг, когда мог настоять, поехать следом, сжать её руку крепче, сказать не умное и не правильное, а простое: не уходи. Иногда сердце заходилось от уверенности, что она жива, что стоит дойти до следующей двери, до следующего имени, до следующего адреса — и он найдёт её, вернёт, как-нибудь отмотает всё назад. А потом это обрывалось без причины, в одну секунду, и он снова лежал в темноте и знал, что её нет. В такие минуты внутри делалось так пусто, что хотелось встать, разбить что-нибудь, выйти под дождь, лишь бы не лежать неподвижно.

К утру он поднимался всё равно. Пил горячий кофе, надевал пальто, шёл искать дальше, потому что остановиться значило согласиться, а согласиться он не мог. Он давно не понимал, чего боится сильнее: так и не найти её никогда — или найти и понять, что молился всё это время не о спасении, а о боли, к которой можно привыкнуть.

— Почему ты не вернулась, — сказал он, и голос сорвался, и он не стал его удерживать. — Когда вспомнила… Почему?

— А что бы я тебе вернула, — сказала она. Без горечи, без всякой интонации, и оттого это было страшнее горечи. — Ты искал ту, которую любил. А пришла бы вот эта. С чужим лицом, с памятью в дырах, которая вздрагивает, если её обнять, и не помнит, обнимали ли её так раньше. Я думала, тебе будет легче с мёртвой. Мёртвую хотя бы можно отпустить.

Драко молчал. Но там, под рёбрами, где месяцами ныла ставшая привычной боль, поднималось что-то совсем другое, глупое и упрямое, не желавшее слушать ни её ровного голоса, ни здравого смысла. Она сказала: я не чувствую. Она не сказала: я не смогу почувствовать никогда. Если чувство не умерло, а только онемело, как немеет отлежанная рука, его можно разбудить. Медленно. Изо дня в день. Он не знал, правда ли это, и подозревал, что не знает никто. Но одно он умел точно — не уходить. Все эти месяцы он не уходил от мёртвой. От живой он тем более никуда не денется.

И тут она впервые за весь разговор посмотрела на него по-настоящему. Долгим, внимательным взглядом, от которого ему стало не по себе. Что-то в её лице переменилось. Не смягчилось. Насторожилось.

— Ты ходишь близко, — сказала она тихо.

— Близко к чему.

— К ним. К Церкви. Я теперь чувствую тех, кого они могут забрать. И почти всегда понимаю, кто готов согласиться сам. Не мысли, не намерения, не будущее — просто боль, которую человек уже не знает, куда деть. После Зала я узнаю её слишком быстро. На других. На себе. Как след от одного и того же ожога.

Она помолчала, глядя на него так внимательно, будто видела не лицо, а то, что он слишком долго прятал даже от себя.

— В тебе её слишком много, Драко. Больше, чем должно быть в живом человеке. От такой боли устаёшь, и тогда их обещание начинает звучать не как ловушка, а как выход. Они просто находят самое больное место и бьют именно туда.

Он не стал спорить. Это была правда, и он знал её давно, просто ни разу не назвал вслух. То тихое, что ждало его по ту сторону надежды, то, чему стоило лишь перестать сопротивляться и попросить.

— Я думала, что оставить тебя в покое будет милосерднее, — сказала она, и впервые в ровном голосе что-то надломилось и ушло вниз. — А выходит, я делала с тобой то же, что они сделали с Лавандой.

Она опустила взгляд на свои руки.

— Ты помнишь Лаванду? — спросил он тихо.

Гермиона не сразу ответила. Большой палец опять прошёл по подушечкам пальцев, медленнее, чем прежде, и остановился на безымянном, будто дальше счёт ломался.

— Я помню, что не вывела её.

Это прозвучало страшнее рыдания. Слишком ровно. Слишком чисто, будто фразу вымыли от всего, что должно было в ней дрожать.

— Помню коридор. Белый свет. Её пальцы у меня на рукаве. Помню, что она плакала, но не могу вспомнить звук. Помню, что мне было страшно за неё, но самого страха нет. Только место, где он должен быть. Как вырез в бумаге.

Она провела большим пальцем по краю стойки, медленно, почти механически.

— Иногда я перечитываю свои заметки и понимаю, что это моя рука, мои слова, моя вина. Но боль не возвращается правильно. Поэтому я держусь за то, что осталось вместо неё.

— За что?

— За действие, — сказала она. — Я не всегда могу скорбеть по Лаванде так, как должна. Не могу плакать по ней. Не могу ненавидеть себя так цельно, как, наверное, заслужила. Но я помню, что она не вышла. И когда сюда приходят люди с такой же болью, я её узнаю. Они уже стоят слишком близко к тому же краю. Сама я их не спасу. Выбрать за них и вложить им в руку якорь, назвав это спасением, я не могу — взять его они должны сами. Иногда уходят ни с чем, и тогда я знаю, что больше их не увижу. А иногда кто-то покупает свечу, нить, монету — любую глупость с нашей полки, — и этого хватает, чтобы дверь перед ним закрылась не до конца.

Ему хотелось сказать: тогда уйдём. Сейчас, сию минуту, брось этот журнал, эти свечи, идём со мной. Слова уже стояли во рту. Но он смотрел, как она вцепилась в стойку, будто та одна и удерживала её на плаву, и понял: оторви он её отсюда силой — заберёт последнее, что держит её собой. Он слишком хорошо знал, каково это, когда за тебя решают, как тебе будет правильнее.

— Я знаю, — сказал он. Хотя хотел совсем другого. — Я не прошу тебя уйти.

Это было самое трудное, что он произнёс за полгода.

В кармане у него лежал свёрток — небольшая медная пластина, плотно обёрнутая тканью. Её нельзя было держать в голой руке: стоило коснуться кожей, и она срабатывала, как портал, и выдёргивала сюда, где бы они ни были, людей Отдела. Он носил её всё это время и почти забыл, что носит, до той минуты, когда она понадобится. Теперь она понадобилась.

После исчезновения Гермионы Отдел Тайн Министерства Магии взял его к себе не из милости. Он напросился сам, и им пришлось согласиться: у него были деньги, имя и причина, которой не было ни у кого из них. Уговор вышел простой. Они делятся с ним тем, что узнают, он отдаёт им то, до чего докопается сам. Пластина была его половиной уговора. Найдёт тех, кто знает о Церкви многое, — развернёт ткань, прикоснётся и через мгновение здесь окажутся те, кто назначен с этим разобраться. Тогда он соглашался легко. Тогда это были чужие места и чужие люди.

А теперь он нашёл это место.

Где всего лишь один человек мог стать ключом к тайне Зала. Одно касание и сюда явятся люди Отдела. Церкви это обойдётся дорого. Может быть, отсюда пойдёт первая трещина, с которой всё их строение и начнёт рушиться. Но он знал, что бывает с Возрождёнными, когда их находят те, кто умеет находить. Их не лечат, потому что лечить не умеют. Их изучают. Для Отдела Тайн она была бы не Гермионой, а исследованием. Объектом воздействия аномальной зоны, слишком ценным выжившим, чтобы оставить его за грязной стойкой в трущобах.

Она смотрела на Драко и, кажется, знала всё это лучше него самого. Она не отвела взгляда и не сказала ни слова. Она не попросила. Она просто ждала, спокойно и устало, как ждут люди, которым уже нечего терять и которые давно отучились выпрашивать у судьбы поблажки. И это её молчание, это нежелание умолять решило всё вернее любой мольбы.

Он вынул свёрток. Подержал на ладони обёрнутую тканью медь, в которой сейчас помещался весь его долг — Отделу, самому себе, той ночи, когда он поклялся не останавливаться, пока не узнает правду. Стоило развернуть ткань и коснуться голой меди, и механизм, выстроенный за эти месяцы, пришёл бы в движение сам: Отдел получил бы свою Возрождённую, Церковь — первую трещину, а он — право сказать, что довёл свою часть дела до конца. Это было бы правильно. Почти безупречно правильно — если смотреть со стороны, глазами того, кому не пришлось бы потом с этим жить. И именно поэтому страшно. Он держал свёрток и чувствовал не соблазн даже, а тяжёлую усталость от выбора, который уже сделали за него все правила, все обещания, вся логика этой войны. За этой правильностью ждала новая потеря — оформленная не как трагедия, а как необходимость. И всё равно он не мог.

Потому что та, кого следовало отдать, была Гермионой, а потерять Гермиону второй раз он бы не пережил. Он убрал свёрток обратно в карман, так и не развернув.

Он не передумал воевать. Он найдёт другой способ добраться до Церкви, придумает, как ударить по ней, не превращая Гермиону в плату за эту войну. Один раз он уже знал, куда она идёт, и всё равно позволил ей уйти одной. Второго раза не будет. Он не отдаст её и Отделу — ни под допрос, ни под красивое слово «спасение», которым это назовут. Пусть будут правы хоть тысячу раз: она не образец и не добыча. Она живая. И больше он её не отдаст — никому.

Она не ошиблась, и это было хуже всего. Он стоял на этом краю не раз и знал его лучше, чем хотел бы знать. Были ночи, когда он не понимал, как дотянет до утра, когда боль становилась такой плотной, что мысль перестать казалась не слабостью, а единственным милосердием, и он ловил себя на том, что почти готов пойти и попросить, чтобы её сняли с него, как снимают непосильный груз. И страшно было не то, что его могут сломать. Страшно было, что ломать никого и не пришлось бы: он дошёл бы сам.

Но теперь у него снова было ради чего держаться, и сдаваться он не хотел — ни Церкви, ни собственной слабости. Он не знал, что говорят в такие минуты. Все эти месяцы он готовил тысячу слов на случай, в который сам давно не верил: на случай, если она всё-таки окажется живой. И теперь, когда случай настал, все слова оказались не теми. Поэтому он сказал то, что взялось из ниоткуда.

— Продай мне якорь.

Она не ждала этого. Он увидел это по тому, как она на миг застыла.

— Тебе он не нужен, — сказала она. — Якорь не для тех, кто ищет. Он для тех, кто однажды может захотеть, чтобы стало легче.

— Я знаю, для кого он, — сказал Драко.

Она помолчала, но всё же наклонилась под стойку и достала что-то небольшое, завёрнутое в тёмную тряпицу. Развернула. На ладони у неё лежала птица, вырезанная из чего-то тяжёлого и тёмного, с опущенной головой и сложенными крыльями, такая, будто она в любой миг могла сорваться с места и всё-таки не срывалась. Птица, которая осталась.

— Он не снимет боль, — сказала Гермиона, глядя не на него, а на птицу. — И не вернёт тех, кого больше нет. Он умеет только одно. Не дать тебе отдать себя туда, где ты не должен оказаться. Когда тебе захочется, а тебе захочется, я знаю, ты вспомнишь, что выбрал его сам. Иногда этого хватает, чтобы удержаться.

Он положил на стойку монеты. Она протянула ему птицу, и пальцы его взяли статуэтку из её пальцев, и на одно мгновение их руки соприкоснулись. Рука у неё была холоднее, чем он помнил. Намного холоднее. Он почувствовал это и не отдёрнул свою. И она не отдёрнула. Они стояли так дольше, чем нужно, чтобы передать кусок вырезанного дерева, и в этом коротком, ничего не значащем со стороны касании было больше живого, чем во всём, что он пережил за эти месяцы.

Потом он сказал:

— Запиши меня.

— На конец недели были места, — начала она.

— Не к Рэндаллу. К тебе.

Драко видел, как её пальцы легли на закрытый журнал, но она не открывала его. Будто собиралась с мыслями, прежде чем принять не просто решение, а что-то куда более трудное: возможность впустить его ещё раз, в ту часть жизни, которую она едва удерживала своей.

— Я не знаю, что смогу тебе дать, — сказала она.

— Тогда начнём с того, что ты ничего не должна давать.

Её взгляд поднялся к нему медленно, с той самой задержкой, которая теперь больше не казалась ему чужой.

— После закрытия, — сказала она. — Приходи после закрытия.

Драко кивнул, хотя кивок вышел почти незаметным. Он понимал, что всё равно придёт, даже если она передумает. В нём вдруг не осталось слов, которые можно было бы сказать и не испортить этим то малое, что она только что ему позволила. Он посмотрел на неё ещё раз, заставил себя отступить первым и вышел из лавки под дождь.

Дождь всё так же шёл, без конца и без перемен, но город под ним стал как будто другим. В одном кармане у Драко лежала неразвёрнутая медная пластина. В другом — тяжёлая деревянная птица со сложенными крыльями. Он больше не должен искать, куда отнести цветы. Нести их было некуда, и впервые за всё это время это была не утрата, а пощада. Где-то в этом мокром городе стояла Церковь, которую он ещё не знал, как уничтожить, но знал, что придумает. Он обязательно что-нибудь придумает. Теперь было ради кого.

А надежда, которую он столько месяцев нёс на самом дне и почти не отличал от проклятия, перестала быть тем, чем чуть не стала. Не молитвой мёртвым. Не тихой просьбой забрать боль, что увела бы его вслед за теми, кто уже не вернулся. Она стала проще и тяжелее: делом живого человека, которому снова было куда идти завтра.