Декабристка.. Странное слово,

Будто клеймо на зелёном мундире.

Иду к площади, ничего не готово!

Но нельзя отступать и в помине.

Вижу Рылеева. Вот он, ругается

С Трубецким, что вечно пытается

Поговорить с Николаем, заставить

Того приказать войскам отступить.

Иду дальше. Вижу Панова.

Вот он, кричит все снова и снова:

"За Константина! За Коституцию!"

Вот только не носит дама настурцию.

У статуи строит Бестужев каре

"Как было лучше при старом царе!" -

Тут Оболенский при мне паникует.

Интересно, Рылеев расстроенным будет?

Ведь мы проиграли, ведь мы просто так

Сбежали с площади лишь кое-как.

Пушки стреляли, картечь ликовала,

Но артиллерия по льду лишь пуляла.(стреляла?)

Лежал Милорадович Каховским застреленный.

Не знал, что умрет, лучник прицеленный.

Рад был Андреич и потому,

Что пистолет ткнулся в грудину ему.

Затем было тихо...

Так тихо, что страшно.

Кондратий собрал у себя всех и хладно,

Как лёд, его голос звучал, так конкретно,

Сказал: "Мы проиграли, друзья.

Нужно решить непременно, и я

Предлагаю не сдаться, не время,

А принять это бремя

И гордо нести его, как наше знамя,

Не прогибаясь под Николаево пламя!"

Они загудели согласно; и вот

Стою у красивых зимних ворот.

Бывала здесь часто я на балах,

И Павловский полк награждали, но как

Оказалась я здесь же под стражею,

Ведь не хотела прослыть эпатажею..

Рассказала я все Николаю,

Не стала таить ничего, что знаю.

Хотели дать амнистию мне,

Но я лишь хотела повиснуть в петле

Вместе с друзьями, не быть там одной,

Приобрести долгожданный покой..

Сидели мы долго в Петропавловской крепости,

За это время прошло много нелепостей:

К Бестужеву-Рюмину заявились родители

И сказали, что б в этой обители

Не было духа их сына - собаки,

Который не думал о собственном браке.

Рылеев писал жене письма страстно,

А Трубецкой ревновал их опасно.

Пестель сидел, ссутулившись, хмуро,

Думал: "Ника, ты стал сумасшедшим Амуром!"

Апостол все думал о Мише чуть-чуть,

Тот видел его отношения суть,

Они были счастливы, но Сергей виноват,

Затянув младого Бестужева в ад.

Я же не знала, что делать:

Сидеть? Или может быть... петь?

И решила - запела,

Запела про наше правое дело.

Про то, как мы дружно и весело пили,

Про то, как стихи читали доныне,

Картины писали, по Мойке гуляли,

Решать: "Убивать ли?" тогда мы не стали.

Но была и другая сторона медали:

Семёновский полк ведь убрали,

Закинув преданных присяге вместе

В Малороссию, тут же на месте.

Да, за восстание.

Да, за бунтарство.

Но офицеры-то в чём винились напрасно?

Может, лишь Шварц виноват так ужасно?

Хотя.. давайте не будем об этом

Слышу, скоро тринадцатое, летом

Их будут казнить за проступки серьёзные,

И не помогли наши протесты слёзные.

Мне суд сказал, что пошлет в Сибирь,

Но разве так важен судьбины псалтырь?

Я помню лишь то, что утром рано

Мою шпагу разбили как-то погано,

Одежду сожги и заставили слушать,

Смотреть и молча жалеть,

Что я не там, что я не с друзьями,

Что не могу поддержать с мелочами.

Они взобрались на тот эшафот,

Приговор зачитали, и вот...

Мешки принесли, веревки висели.

Как эти твари вообще посмели?...

Вешатель в обморок сразу свалился,

Потом трое с цепи сорвалися.

Мы думали: "Слава Богу, ура!

Император простит их, наверняка".

Нет. Не простил их.

Решил казнить повторно, нимилых.

Я побежала к эшафоту быстрей,

Вскричала: "НЕТ! Протягивай руку, скорей!"

И сердце вдруг в бешеном ритме завыло,

Глаза закатились, и всё тут застыло..

Я ощущала, как куда-то лечу,

Как сердце болит и как я грущу..

Это было последнее, что я запомнила.

Вокруг находилась чернота лишь бездонная...

Пора мне заканчивать сей длинный рассказ,

Как вы все поняли, умерла я в тот час.

Где тело лежит, хоть убейте, не знаю;

Но знаю, что восставших запоминают.

Так не забудьте ж Муравьёва-Апостола,

Бестужева-Рюмина и Пестеля взрослого,

Рылеев, Каховский и Трубецкой -

Всем им гулять ещё под луной.

Закончу я так:

Друзья, не забудьте!

Забыть может каждый дурак,

Так что - не обессудьте.