📖 Глава 1. О комнатке на третьем этаже, где ночь встречает день, а в тумбочке хранят кусочки сахара.

Слишком много времени прошло с тех пор, когда восемь часов сна являлись нерушимой нормой. Теперь, дай бог, проспать между сменами три-четыре часа, не просыпаясь от ледяного озноба весной и зимой или криков на улице, — уже победа.

Победа слишком шаткая, неуверенная. Люди загибаются прямо на глазах, движутся сквозь усталость, как сквозь густой туман. Несколько человек так и не смирились с новой реальностью — просто однажды не проснулись. Как будто и не было людей. Не ошибка, не преступление. Упущение. Даже дети, лица которых в их годы должны помнить только мягкость подушки, спят, когда выдастся лишняя минутка, чтобы держать вахту у часовых или таскать бинты в медпункте. Иного выбора нет. Не сработай этот изношенный механизм взаимовыручки в нужную минуту — конец наступит для всех. Без исключений.

В маленькой каморке, чьё единственное окно было наглухо забито найденными на заднем дворе школы досками и заткнуто обрывками ветхой ткани, теплился приглушённый свет. Несколько старых свечек в стеклянных колбах, добытых при беглом обыске кабинета химии в брошенной школе, отбрасывали на стены неровные, тревожные и пляшущие тени. Деревянный стол, покосившийся, но подбитый остатками металлолома, служил теперь и столом, и небольшим складом рукописей. На его потёртой поверхности теснились жестяная кружка с уже несмываемым налётом, белая, пошарпанная и замызганная до грязно-серого цвета аптечка, и груда бумаг — рукописных отчётов, карт, приказов и докладов, в которых цифры потерь и перепись остатков медикаментов соседствовали с учётом последних найденных банок тушёнки.

Помимо стола и единственного стула со слегка поломанной спинкой в углу стояла старая тумбочка. Её верхний ящик всегда был заперт. Дети шептались, что там лежат всякие секретные документы совета или информация о вирусе. На деле всё было проще и грустнее. Там лежали остатки личного мирка — потрёпанная фотография из бункера, самого начала катастрофы, ещё с улыбками на лицах, сломанная заколка с красивым цветочком, да несколько кубиков сахара, скоплённых от небольших пайков. Больше ничего, и то было мелочами. А может, эти мелочи и были теперь единственным доказательством, что у человека может быть что-то «своё», из такого далёкого и теперь уже невозможного прошлого.

Снаружи открывалась картина нестойкого, порядком измученного «порядка». Невысокое здание, которое в спешке после подъёма наверх окрестили «Штабом», обнесли частоколом из срубленных молодых деревьев из парка — работали впроголодь, торопливо, целых два месяца с лишним. Оставляли часовых на балконах, но молились, как бы они нас не заметили. Теперь, когда община обзавелась забором и одной небольшой бревенчатой вышкой, там оставались только молодые, как бы, на прикрытие и быстрое подкрепление, если что случится. Все, то есть двое опытных солдат, оставались на свежем воздухе наверху, прикрываемые деревьями, тканью, что частично закрывала обзор на самой вышке, и листвой с ветками как естественной маскировкой.

Территорию внутри нарезали под будущие грядки — проявление нервных попыток вырастить что-то и воспитать надежду. Напротив штаба, под руководством постаревшего и от лет, и от забот трудовика, мужики и полумальчишки возводили барак, который до этого им нарисовала Уколова Лизочка. Будет он и складом, и лазаретом, и кровом — лишь бы разгрузить переполненный Штаб, где уже нечем было дышать.

Анна, как главный медработник Красной Зоны, тоже туда переедет. По спине время от времени пробегала дрожь от мысли, насколько там будет холодно зимой и вообще утрами, но Петька с Михаилом Михайловичем успокоили, сказав, что печь кирпичную сложат небольшую, чтобы и чай вскипятить, и барак обогреть можно было, лишь дерева заготовить побольше. Даже в план печку добавили. По рисунку и по сделанным позже учительницей геометрии Ольгой Сергеевной чертежам выходил домик очень красивый, приличный, бревенчатый. Оставалось найти инструментов, да ключи, сохранённые старым завхозом, подошли как раз кстати к закрытым дверям разграбленного школьного склада. Часть инструментов смогли найти и в подвале штаба, некогда оставленные там бывшими жильцами.

Очередной, на этот раз последний лист бумаги наконец был заполнен. В этот раз личными записями, которые девушка прятала в тумбочку. Маленькая свеча практически догорела, оставляя за собой право потухнуть в любой момент. Глубокая ночь удивляла, одаряя кромешной тишиной и лишь редкими, едва уловимыми выстрелами в стороне юга, далеко от здешних мест. Очень редко, не во время белых ночей, что в нашем регионе были редкостью, можно было спокойно выдохнуть — этой ночью будет тихо. Люди не высовываются из своих укрытий по ночам, боятся тварей. Мутировавшие в свою очередь боятся света, поэтому днём на улицах относительно безопасно, не беря в учёт собак и других не очень приятных к встрече животных. Однако, лучше ли это? Теперь окружение представляет двойную опасность. Днём — люди, ночью — мутанты.

Постепенно и у Анны ночь брала своё. Несколько бессонных ночей и тяжёлая, долгая работа над болеющими сезонным гриппом, не самым тяжёлым в нынешних условиях, дают знать о себе. Веки становятся тяжестью, которую хочется просто опустить и забыться. Шея перестаёт стабильно держать голову и заваливается на какой-либо бок, стараясь отдохнуть. Глаза медленно закрываются, от резкого звука: шороха, выстрела вдали или перешёптываний часовых, дежурных, и снова открываются и снова закрываются. Голова чуть побаливает, нос заложен, а живот резко покалывает после глубокого вздоха так, что приходится слегка сгибаться и придерживать его ладонью. Постепенно эту битву девушка проиграла. Положив моток ткани на стол, она положила на него руки и голову, прикрыв глаза только на минуточку. Лишь на одну минуточку.

× × ×

Глубокая ночь не хотела отпускать в спокойный и относительно лёгкий светлый день. Как будто что-то в ней звало, силуэты в тени хотели вновь повидать девушку открыто, без защиты в виде света свечей или старого доброго креста на верёвочке.

Взяв со стула и натянув на обе руки рукава ватника, девушка, со скрипом отворив дверь каморки, вышла в коридор, где виднелось множество поцарапанных и обшарпанных дверей, которые вели в крохотные квартирки, где ютилось от немалого порядка тридцати-сорока человек, по большей части либо людей из близлежащей школы, либо медиков из поликлиники, либо живущих рядом людей. Таким образом даже оказалось, что одна из квартир в штабе ранее принадлежала друзьям семьи Юльки.

— Петров, Миша, Ольга Николаевна… Наталья, Катька, детей, наверное, с дюжину, больше… — Вслух стала себе под нос перечислять Анна в попытках чем-то себя занять.

Её уголок располагался на третьем из пяти этажей здания, и забитое окно выходило как раз на вход в него, поэтому из соседней квартирки было как раз очень удобно наблюдать за происходящим на улице и контролировать вход. Дверь в неё нередко была открыта, поэтому войти внутрь не составило никакого труда. Однако перед тем как заходить туда, надо было принести то, зачем она и шла их проведать. Горячей воды.

Комната напротив коморки Анны была жилой, и около импровизированной буржуйки всегда оставляли воду в стекле, чтобы можно было взять и выпить крепкий чай или просто горячей воды по холоду. Универсальный ресурс. Посему, приоткрыв дверцу и взяв при помощи края своей куртки бутылку, чтобы не обжечься и не уронить её, она быстро, на лёгкой поступи, подбежала к караульной.

Тихо и без силы постучав четыре раза в дверь, её приоткрыл уставший по приоткрытым глазам Ваня, хотя, возможно, он просто щурился. Он посмотрел на парня с пневматической винтовкой, сидящего у двери, и впустил Анну внутрь, когда тот молча кивнул и встал, чтобы поприветствовать гостью. Внутри была гнетущая атмосфера. Слабый свет от двух свечей, стоящих под прозрачной, стеклянной и потрескавшейся банкой, глушился не очень плотной тканью, при этом уменьшая свет в разы. Разговаривали внутри шёпотом, как и глушили свет ради одной цели — чтобы их никто не увидел и не услышал.

Визуально комната всегда казалась меньше, и было понятно, почему. Она была разделена большой брезентовой вырезкой, просто квадратом, пришитым или приделанным за углы к стыкам между потолком и полом. Сразу от двери направо — матрас на полу для Вани, потому что он формально не на посту. Слева — стул и стол с стеклянной бутылкой, плотно обмотанной тканью. Та в своё время стащена ещё из самого бункера. Туда набирается горячая вода, хотя, справедливости ради, к концу караула она остывает, и именно поэтому она принесла новую.

За брезентом царила другая жизнь. Просто два поддона, накрытых ветошью, на которых и сидели караульные с оружием. И пока Димка сидел и общался с Ваней, обучая его своему опыту и просто рассказывая всякие истории при тусклом свете, второй, за занавеской, в полной темноте, украдкой должен был смотреть на улицу, надеясь, что никакая душа не захочет сегодня позариться на наш покой.

Парней пришлось оставить. У них были занятия поважнее, а Анне нужно было выспаться, пока была возможность, нечего просто гулять по зданию. Вместо того чтобы идти до своего спального места, она просто устроилась в кабинете на стуле, как собиралась спать до этого. Руки легли на ткань, положив после себя и голову. Глаза закрылись, несколько раз вздрогнув от выстрелов в районе плотины. Ночная жизнь Иркутска скоро должна была кончиться, в двенадцать часов ровно.

× × ×

Пробуждение было беспокойным. В каморку, так распахнув дверь, что Анна вскочила со стула, влетел Петя. Он был послан за ней, чтобы позвать. Сдавленно выпалив, что Петров впервые за два месяца созывает совет, он тут же рванул обратно. Анна, на ходу натягивая куртку, не застёгивая, поспешила за ним на пятый этаж. Там, в квартире с несколькими снесёнными для просторности стенами, уже собрались важные лица.

Внутри было человек десять, может, пятнадцать. Спереди, у окна, как обычно, Петр, он же бывший директор, иллюзия власти. Его лицо было сосредоточенным и властным. Рядом — Михаил Михайлович, краснолицый и вечно озабоченный завхоз, который в этот момент, на удивление, вел себя совершенно безучастно. Виктор Кулибин, молодой студент, который едва закончил курс колледжа перед катастрофой, ёрзал на стуле, нервно поправляя очки. Библиотекарь Ольга прижимала к груди потрёпанную папку. И Семен, бывший участковый, мрачно вертевший в руках разобранный пистолет. Анна протиснулась на стул в ряду «слушателей» — до сих пор она избегала и не видела смысла выступать и возражать кому-то.

— Петра, пожалуйста, выведи. Начинаем, — не глядя, ровным голосом сказал Петров.

Петька юркнул за дверь. Анна усмехнулась про себя — дети всё равно будут подслушивать с лестницы. Она окинула взглядом комнату: стулья, стол из двери, не очень торжественные лица. Ритуальный подход. Девушка села, расстегнула куртку и украдкой осмотрела соседей. Семен механически собирал-разбирал пистолет с характерными щелчками, Наталья сидела с каменным лицом, тормоша девицу, а та, в свою очередь, Катька, клевала носом. Михаил Михайлович, сидевший слегка сбоку, облизывал пересохшие губы, а его взгляд метался между Петровым и Анной.

— Господа, позвольте начать, — Петров отложил бумаги и натянул мягкую улыбку. — Все мы помним, с чего начали. Не буду напоминать о том дне. Десять лет мы провели внизу, в убежище. Безмятежно? Нет. В безопасности — да.

Он сделал паузу. Взгляды, усталые и выцветшие, были полузаинтересованно прикованы к нему. Кулибин замер. Ольга Николаевна, как какая-то игрушка на приборной панели, кивала. Семен хмуро смотрел в пол.

— Мы вышли, потому что кончались запасы. Нашли это здание, кое-как укрепили. Теперь у нас есть крыша и частокол. Но мы снова в ловушке. Только менее защищённой и куда более заметной. — Он сглотнул, и голос стал жёстче. — Пора выбирать, куда нам стоит двигаться. Стоять на месте — значит сгнить, остаться на краю. Но цена развития — это банальная безопасность. Наш забор — это не только щит, это символ. Символ выбора отгородиться от мира, который там. Где правит закон: все против всех. Где ждёт только смерть.

Анна заметила, как за спинами нескольких родителей и одного мальчика в халате, на подоконнике, притаился Петька с блокнотом. Маленький шпион.

— Часовые видели днём и пару раз ночью силуэты возле больницы. Нас уже заметили. Они видят следы костров в забытых зданиях. Все слышали выстрелы в районе Южного и в сторону Политеха. Это — не приглашение к разговору, диалогу, обмену. Это диагноз. И любой наш выход за ворота — не поиск. Это демаскировка. Мы кричим им: «Мы тут! У нас есть силы, значит, есть что грабить!»

Он выпрямился, и голос зазвучал, как дикторский:

— Наша стратегия строится на трёх истинах. Первая — банальная незаметность. Ни огней, ни шума. Мы — просто призраки. Вторая — самодостаточность. Всё, что нужно, находится внутри. Третья — единство. Безоговорочное. Часовой не спит. Пайку не прячут. Медик лечит всех. Любая трещина в этом единстве — трещина в нашем частоколе. А трещины, как известно, имеют свойство расширяться.

Он снял очки, протёр глаза, и голос стал тихим, почти отеческим.

— Я знаю… звучат и другие голоса. Зовут «исследовать», «искать». Что мы можем им предложить? Наши крохи? Наши знания, которые обратят против нас? Или наших детей? Нет. Единственное, что мы можем дать этому миру — нашу уязвимость. И мир с готовностью её примет.

Он снова стал жёстким.

— Предлагаю режим жёсткой внутренней концентрации. Все силы — на укрепление дома. Патрули — только вдоль забора. Никаких вылазок без единогласного решения Совета. Мы — крепость. Немая, слепая, но целая. Чтобы пережить бурю, надо не на палубе флагом махать, а люки наглухо задраить. Наш частокол — это люк. Наша дисциплина — помпа. Я закончил. Жду мнений. Но помните: каждый аргумент «за» риск — гвоздь в крышку нашего гроба. И я не позволю этому гробу встать на нашем пороге.

Тишина повисла густая. Длилась она минуту, другую. Анна сидела, сжав кулаки, лежащие на её ногах. Всё внутри неё кричало против этой красивой, самоубийственной чуши. Она увидела, как Наталья переглянулась с Катькой, как Кулибин стиснул челюсти. И что-то в ней надломилось. Не желание спорить — необходимость. Она медленно поднялась. Стул скрипнул. Все взгляды резко устремились на неё.

— Спасибо за ясность, Пётр Петрович, — начала она, и голос, к её удивлению, не дрогнул. — Картина законченная. Будь мир снаружи музеем, статичным, красивой картинкой, я бы согласилась и подписалась под каждым вашим словом. Но он не музей. Он живой. И игнорировать его — плохая стратегия защиты. Это слепота. А слепота — не броня. Это приговор.

Петров слегка откинулся на спинку стула, брови поползли вверх.

— Ваш частокол и тотальная изоляция, — продолжила Анна, протянув предпоследнее слово, указывая на схему на стене, — не станет крепостью, если мы не знаем, что за ним. Вы говорите: «стать призраками». Но чтобы быть призраком, надо знать повадки охотников. Их тропы, их воду. Без этого мы не призраки. Мы — дичь в загоне, которая надеется, что хищник не учует её страх. А он учует. Рано или поздно. И придёт не для обмена.

Кулибин вскочил с места, не дожидаясь.

— Совершенно верно! Система без внешних данных нестабильна! Колодец иссякнет, почва истощится. Мы не отслеживаем ни погоду, ни группы. Мы строим на песке! Нужен не запрет, а режим контролируемого сбора информации. Минимум риска — максимум данных. Я могу сделать датчики всякие по учебнику. Пассивное наблюдение. Это не демаскировка. Это зрение. Правда, даже проводов у нас нет...

Наталья, не вставая, хрипло бросила:

— Болтовня. Вся болтовня. Вчера ребёнка с коликами лечили последними каплями из аптеки за соседним домом. Вас там не было, Пётр Петрович. Там были даже разведчики, скорее всего. Но мы были быстрее. Ребёнок жив. А ваш частокол от колик не спасёт. Медицина кончится. И кончится она не потому, что нас «демаскировали», а потому, что побоимся даже за бинтами сходить.

Даже Катя нашла что сказать. Обычно такая молчаливая и примерная девочка, не вставая, сказала, стараясь никого не перебивать:

— Я… я тоже хочу сказать. Вы все говорите «дети», «дети». Мы не все дети, взять меня, Анну, Кулибина, даже Петьку с Ваней и Лизой. Некоторые из нас всё ещё помнят, что было до. Мы помним, как люди помогали друг другу без приказов. Как соседи... Как соседи выносили вещи из горящего дома. А вы предлагаете построить мир, где сосед за стеной — уже враг по умолчанию. Я не хочу в таком мире жить. Даже если он безопасный. Потому что это… ну, это же уже не жизнь!

Анну начало слегка раздражать, что это превратилось в обсуждение всех со всеми и постепенно нарастающий гул. Она присела на стул и только тогда перевела взгляд с Катьки и других обратно на Петрова.

Он сидел, пока говорили другие. Сначала лицо было каменным. Потом на скулы выступили лёгкие красные пятна. Он не перебивал, что было странно и страшно — как тишина перед разрывом снаряда где-то вдалеке.

Когда умолкла даже Катька, и в тишине зазвучала очередная очередь, он медленно поднялся. Не для того, чтобы встать. Он встал, чтобы возвыситься. Его голос был негромким, но каждое слово било по нервам и желанию спорить дальше:

— Благодарю за… откровенность. Особенно трогательна сентиментальность молодежи, — он бросил взгляд на Катьку, от которого та съёжилась. — И профессиональная деформация медиков, для которых риск — часть ремесла. Забыл про юношеский максимализм инженера, верящего, что мир можно описать схемой.

Он взял в руки свою жестяную кружку, поставил её на стол с таким звонким стуком, что все вздрогнули.

— Вы говорите о «живом факторе». Прекрасно. А кто его изучал? Вы? Наблюдая в микроскоп за бактериями? Или вы, молодой человек, конструируя свои «датчики» из хлама? Вы предлагаете подойти к тигру с измерительной лентой, потому что «нужно собрать данные»! Вы не понимаете, что первый же контакт с этим «фактором» будет последним для нашей группы! Ваш «компромисс» — это дырка в броне! И через неё нас выжгут изнутри!

Он почти выкрикивал последние слова, тряся стол так, что вода в кружке выплёскивалась на фанеру с планом. Он сделал шаг к Анне и символически указал на неё ладонью, задавая открытый вопрос.

— Вы, Анна Сергеевна, главный практик? Практик чего? Практик вскрытия упаковок бинтов и составления графиков? Ваша практика заканчивается у нашего крыльца! А за ним — не лабораторная крыса, а дикий зверь! И его не усыпишь логикой и наукой. Его можно только убить или избежать! И мы выбираем трусливо, зато безопасно — избежать.

Казалось, вот он, разрыв. Его гнев был таким плотным, что им можно было резать воздух. Наталья уже открыла рот, чтобы рявкнуть что-то грубое и житейское. Василий побледнел. Катька смотрела в пол.

Но Анна не отводила взгляда. Она дождалась, пока эхо его слов растает. И сказала так же тихо, как он начинал:

— Пётр Петрович. А вы — главный практик чего? Практик построения утопии в вакууме? Вы боитесь дикого зверя. Правильно. Но ваша тактика — не «избежать». Это тактика страуса. Который, зарыв голову в песок, думает, что стал невидимкой. Зверь придёт не потому, что увидит наше желание «исследовать». Он придёт потому, что учует запах нашей беспомощности. Запах страха, который вы сейчас так ярко демонстрируете. Страх — это тоже информация. И она разносится быстрее, чем любые слухи. Мы уже пахнем страхом. Паникой затворников. И этот запах уже, возможно, плывёт по ветру. Благодаря вам, товарищ!

Она встала, теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь шириной стола и рядом слушателей.

— Вы спрашиваете, кто изучил «фактор»? Я. Каждый день. По косвенным признакам. По следам у колодца, которые оказались не наши. Ради интереса. По обрывкам радиоэфира, который я услышала из старого радио, которое мы забрали из бункера. По поведению птиц, которые не садятся в определённых местах. Там, оказывается, есть микродозы радиации и трава небезопасна. Это — моя лаборатория. И в ней я вижу не однородного зверя. Я вижу разные модели поведения. Одни — агрессивны. Другие — осторожны. Третьи — просто выживают, как мы. Игнорировать эту систему — не консерватизм. Это — профессиональная некомпетентность руководителя и просто дебилизм.

Петров аж попятился, словно от удара. Слово «некомпетентность», уже не говоря о «дебилизме», в устах ценного кадра прозвучало приговором.

— Я… я думаю о коллективе! — вырвалось у него, но в голосе уже была предательская трещина, защитная, не уверенная, слегка яростная.

— И мы тоже, — парировала Анна. — Но наш коллектив — это не абстракция, не набор кукол. Это — Алексей, Петькин отец, который хочет, чтобы его сын видел не только стену. Наталья, которой нужны бинты. Васенька, который может эти бинты стерилизовать, если найдёт спирт там, где мы ещё не искали. Вы защищаете идею коллектива, убивая его шансы на развитие. Мы предлагаем защищать людей в нём. Да, рискуя. Но не слепо. Идя на риск, мы можем найти то, ради чего рисковали, и всё это будет не зря. Всё это будет сопровождать прогресс и развитие. Всестороннее.

В этот момент Катька, собрав всю свою волю, прошептала, но так, что было слышно:

— Мы… мы же не просим воевать. Мы просим… посмотреть.

И это простое слово «просто посмотреть» и настойчивые взгляды присутствующих, установившиеся после жёсткой схватки аргументов, стали последней каплей. Петров обвёл взглядом зал. Он видел не просто несогласие. Он видел формирующуюся коалицию. Коалицию, которую он мог описать одним словом. Его противники или новаторы — они были против его линии. Его авторитет трещал по швам, и продолжать давить было опасно. Можно было сломать хребет сопротивлению, но тогда он остался бы один с пустой идеей и разбитой командой.

Он отступил. Буквально — сделал шаг назад к своему стулу. Выдохнул. И когда заговорил снова, это был уже не голос лидера, а голос переговорщика, заключающего неприятный, но неизбежный компромисс:

— Хорошо. Поскольку… мнения разделились, а единства, которое я считаю основой безопасности, нет… Совету требуется время на осмысление. — Он сел, отодвинул от себя кружку. — Анна Сергеевна. Вы и… ваш молодой инженер. Подготовьте план. Не предложения. План. С пошаговым описанием одной, максимально безопасной разведывательной операции. Цели: картографирование местности в радиусе… одного километра. Без контактов. Сроки, необходимое снаряжение, состав группы. Риски и меры их минимизации. Представьте его на следующем заседании. И помните — за каждую строчку этого плана вы несёте личную ответственность. Перед Советом. И перед каждым, кто здесь сидит.

Это была не капитуляция. Это была тактическая перегруппировка. Он отдал им право на риск, но навесил на них гирю личной ответственности. И оставил за собой право этот план разнести в пух и прах на следующем заседании, если он покажется ему слабым.

Но брешь была пробита. Идея «посмотреть», так же, как и создать несколько вылазок, была легализована советом. Пусть как недолгосрочный и ещё непринятый план. Пусть под гирей ответственности.

Собрание разошлось в тяжёлом, но уже ином молчании. Не безысходном. Напряжённом. Живом.

Петька, выходя, прошептал Анне:

— Он проиграл в этом споре? Впервые видел его настолько сломленным.

— Нет, — так же тихо ответила Анна, глядя на спину удаляющегося Петрова. — Он отступил на заранее подготовленные позиции. Но его линия фронта… она теперь проходит не по частоколу. Она проходит здесь. — Она ткнула пальцем ему в грудь, а затем махнула рукой в сторону Василия, Натальи, Алексея. — И здесь. Война за будущее только началась. Но первый рубеж — мы взяли.