Джон Уотсон

«Шесть часов, мистер Шерлок Холмс. Тик-так».

Во время расследования сложного дела об убийстве Уотсон пропадает без вести.

(«инородное тело» — лат.)

Когда я рылся в ящике письменного стола, мне под руку попался спичечный коробок. Я не помнил, чтобы держал запас спичек в таком месте, и на пробу встряхнул находку. Внутри коробка одиноко перекатилось что-то мелкое — и в тот же миг я с содроганием вспомнил, что именно.

Я коротал ненастный вечер в одиночестве, — Холмс рано сказался уставшим и ушел к себе, — тщетно надеясь призвать свой разум и нервы к порядку посредством бренди. Виной всему был наш недавний безрассудный эксперимент с порошком radix pedis diaboli. Я полагал, что навеянные им кошмарные образы быстро сотрутся из памяти, однако это оказалось не так.

— Поедемте со мной на неделю на континент?

— Куда?

— О, куда-нибудь! Мне все равно.

(А.К. Дойль, «Последнее дело Холмса»)

За несколько дней до Мейрингена.

Я много лет лечил Шерлока Холмса и до роковых событий в Швейцарии знал его тело едва ли не лучше, чем собственное. Я в точности помнил, где и когда сыск оставил ему шрамы: на тыльной стороне ладони — от сильного ожога кислотой, на предплечье — от удара ножом, на плече — от пули, прошедшей по касательной.

Сейчас, три с половиной года спустя, эти отметины терялись среди множества новых.

Проснуться и встать в моем нынешнем состоянии — без преувеличения, подвиг. Добиться того же от Шерлока Холмса — подвиг еще больший.

— Где я просчитался? — и если ранее в речи посетителя не было ни намека на характерный акцент, то теперь не требовалось и вслушиваться. «Прозззчитался».

(Сборник зарисовок)

Это случилось так: я обнаружил, что невольно погружаюсь в некое подобие транса, загипнотизированный отблесками пламени из камина и порождаемыми ими дрожащими и причудливыми тенями, падающими от предметов мебели на стену напротив. Мой разум, и без того измученный напряжением от долгого ожидания, странным образом толковал игру света и тьмы — как будто для моего развлечения разыгрывался непонятный спектакль театра теней.

Мое душевное состояние было таким, что я не сразу заметил, как тени на стене обрели форму. А когда это случилось, парализующий ужас сжал мое сердце, вонзив когти между ребрами.

Вот один из случаев, которых не было, из еретических записей, которых нет.

Четыре мира, четыре временных линии, четыре истории. И только одно не меняется: они всегда вдвоем.

Шаги на первом этаже разбудили меня, казалось, всего спустя пару минут.

На самом деле по утрам здесь никогда не бывало тихо: за занавешенными окнами оживал Лондон. Однако его далекий шум не нес угрозы, чего нельзя было с той же определенностью утверждать о незваном госте — который, судя по звуку, только что прикрыл перекошенную входную дверь.